ГлавнаяНовости№89-Ll. Непомилуева Мария. «Eug?nie»
Опубликовано 13.09.2016, новости
автор: godliteratury.ru
Показов: 63

№89-Ll. Непомилуева Мария. «Eug?nie»

Конкурс короткого рассказа «Дама с собачкой». Длинный список (№51-100)

- C’est quoi, ce bordel1!

-J’?tais s?re que vous ?tes russe ou polanaise, vous avez un type de visage slave et un style espagnol2.

-Даже не знаю, комплимент это или оскорбление. В Париже много русских туристов, но в этом захудалом офисе парижской полиции прежде я чувствовала себя в безопасности. Какими судьбами?

— Украли телефон на Pigalle, я отстояла вчера полмессы и надеялась, что кара за грех посещения района-борделя меня не настигнет. Но вот я здесь и с вами.

— Любите шутить над религией?

-Как истинно верующий.

-А мой petit ami3 всегда бесится, когда я так делаю. И в чем смысл такой добродетели, если его более высокоморальные выходки снова заканчиваются в этом участке?

…Eug?nie (или Женька, как я её звала) жила, училась и мечтала в Париже с 7 лет, она билингв, отец – француз, драматург, вынужденный зарабатывать на недвижимости, а потому и сохранивший на долгие годы привычку брюзжать, впрочем, на удивление иронично и легко. У неё была джазовая внешность и элегантные черты, эксцентричные манеры и при этом что-то неисправимо славянское, что вряд ли возможно отретушировать. Женька писала сценарии и ставила танцы, снимала фильмы для Канн и клялась мне сжечь кинофестиваль, когда получала новый отказ. Впрочем, в большинстве своих выходок она просто нравилась себе, потому так и поступала. А я от этого не могла оторвать глаз, со всей готовностью приняв за чистую монету эти правила игры. Была у неё жадность до жизни и какой-то безудержный страх её пропустить, дать съесть «самый вкусный воздух» кому-то ещё. Этого Женька панически боялась, и в преодолении своих страхов могла быть и была вероломной. Больше кого бы то ни было на свете любила сигареты, хотя с легкостью раздавала их знакомым русским бездомным на Porte de Champerret и снова страдала без них. Она завела себе вымышленного друга, теолога по специальности, англичанина Ричарда (нет, не того, из-за которого она торчала в участке) – интеллектуала, носившего клетчатый твидовый костюм и цветные носки. Она утверждала, что Ричард миллионер и скряга. Я видела его пару раз, выходящим из душа в уже идеально отутюженном костюме или наводящем марафет перед зеркалом. Впрочем, как и булгаковская мадам Барабанчикова, существовавшая исключительно в воображении генерала Чарноты, Ричард был неотъемлемой частью её воображения. В общем, она была absolument folle4, что не мешало ей абсолютно рационально обвинять в не прагматичности меня, и это было правдой.

Я прилетела в Париж пару дней назад на какое-то время. На апрельское время, если быть точнее. Так случилось, что со своих 17 и каждую весну я была раненая на голову этим городом, и теперь каждый март-апреле-май чувствовала себя родом не с этой планеты, если не удавалось подышать весенним парком Монсо или наведать студенческо-социалистический цветущий сиренью и яблонями Нантерр. Впрочем, запахи эти таким же свихнутым как я раздавали там с конца января. Был у меня, знаете, свои собственные Кисловодск и лечение — Париж стал ещё со времен учебы моей вотчиной — ни больше ни меньше.

Мы пили сидр на Сене, я рассказывала о своих наполеоновских планах в синергетике, а она видела во мне этакого творческого ученого, ученого-художника и говорила, что мне, неорганизованной, нужен менеджер, и им будет она. Она прятала для меня подарки в парке Монсо и вызывала туда к 7 утра совместно учить сербский язык – «спорим, я раньше выучу его, чем ты для своей диссертации?» Она танцевала для меня «В пещере горного короля», изображая при этом тролля. Я смеялась от души, я вообще любила пошутить над ней, и она, прикидываясь, что это ее задевает, называла меня проклятым снобом, не упуская возможности смеяться лучшим на свете смехом над этими шутками.

В шутку же она меня и поцеловала. Я в шутку ответила. Затем мы шутили, называя нашу первую ночь точкой грехопадения. Она сравнивала меня со своей аллергией на вишню – последствия жуткие, а остановиться не можешь, все тянешь в рот. Меня, как обычно, быстрее движения спички о коробок, подпаливали люди с горящими глазами и часто, путешествуя по миру, я жалела, что не придумали такого антитабачного пластыря, чтобы я бросила курить эту «трубку мира» со всем миром, ища в нём своих особенных «людей-воздух», как я их называла.

В её крохотной самобытной комнате в мансарде – chambre au service5 — которая приняла, помимо парижской атмосферы, ещё и самобытность Женьки, со дня «грехопажения» и каждый божий происходили особенные штуки, началось вневременное пространство, когда часы нужны только для того, чтобы успеть в mus?е d’Orsay. Дни были чудесные, картинки с воздухом. Бегом по Rivolli и через нее (конечно, Южени же глубоко убеждена, что светофоры для слабаков, ты, конечно, можешь ещё быть благоразумной, но тогда упустишь её из вида). С ней планы не работали никогда, всегда то, что тебе захочется в следующую минуту. Валяемся весь день или шатаемся всю ночь — с переменной разницей. Чуть не плачу -и где-то тут же засыпаю у Женьки на животе под фильмы Франсуа Озона, терплю издевательства: заставляет сделать хлебную маску на волосы, а сама, заняв место в первых рядах (т.е. на унитазе, естественно), смеется, что и я, и ванная — обе мы уже в этом хлебе. Изредка уходит преподавать французский для иностранцев, а я остаюсь читать Керуака или писать дискуссии-дебаты конфликтологов на заданные проблемы, а возвращаясь с молочным улуном и топленым молоком (наш замечательный ужин), Женька вымаливает прочесть и клянется, что так эти дебаты могла написать только я.

По ночам мы паломниками шли к дому Тарковского в 17-м округе и лёжа на асфальте под окнами его бывшей квартиры пили виски и цитировали фильмы. Или гогоча над Гитлером, писали сценарий под книгу Фромма «Бегство от свободы», слушали Тома Уэйтса и, голодные, к трём утра отправлялись за едой в арабские лавки на place de Clichy. Совсем под утро что-то дописываю и под бок к тёплой дремлющей Женьке в полуреальном для восприятия городе в 5-м часу утра, когда целовать — самодостаточное действие. Спустя момент тебе уже вкусно дышат в нос, и ты понимаешь, что всех красок и запахов, которые есть сейчас в этой кровати/комнате/за этим окном вполне достаточно для абсолютного счастья.

Меня злили её поцелуи в глаза – дурацкая примета о расставании засела в мою голову. Она смеялась, что бросит меня за то, что я не знаю, кто такой Джим Моррисон. Опосредованно я знала его, но была уверена: бросит обязательно, и это меня очень раззадоривало. Напоминало детские игры, где последний лузер оставался без стула, или следующим ведущим, или просто-напросто дураком. Вот так и мы играли в то, кто кого. Однако когда я сама говорила об этом, настроение её менялось, она злилась и отворачивала глаза, но я замечала слёзы.

За эти три недели моей парижской весны что-то произошло такое, что делало наши шутки о расставании всё болезненнее. Потом она в шутку над собой (хоть и убеждала, что надо мной) стала спать с помощником её отца и с нашим общим другом индусом, и бог знает с кем ещё. Я была первым слушателем и шутку оценила, решив, правда, уйти из этого стенд-ап-конкурса.

Утром в день моего отъезда в «лучший город Земли» из лучшего города в принципе мы решили позавтракать вместе. Почему-то уже не было смешно, хотя по-настоящему нелепым был именно тот завтрак. Я и сейчас его вижу: в этом лице столько счастья, без основания, без корней – вырваны корни. Нет причин для того, чтобы чувствовать себя счастливой.

Я алчно фотографирую это лицо и движения, безоблачную улыбку человека-оторвы, человека, который не счастлив, но дышит жадно. И в этом основная его правда. Правда, которую никто не сможет опровергнуть, а потому и место её занять тоже. Так что, развороченная воронка? Судить в Гааге! Да Гаага так же вероломна, как она. И этому вероломству нельзя присягать – откуси себе язык над Библией/Конституцией – нельзя!
Ко мне контузия подступает от диафрагмы, давит на грудь, я сдерживаюсь, чтобы это перешло только в незаметные брызги из глаз в порыве радости — чёрт, какой радости? Почему мы так счастливы в эти послебомбежные минуты? – Я готова расплакаться от счастья. Объектив беспрестанно фокусирует. Каждая усмешка, падение света, её лёгкие движения, как будто никто не вывихал ничьи жизни. И будто среди этих ничьих даже не было моей. Не было любя и в спину.

«Мальчик!
Бежит!
по дороге!
сшибая столбы.
Непослушные ноги!
Ему
говорят!
«мы тебя приведём,
но ни шагу назад»
Мальчик!
Хотел бы быть Богом!
Но это так сложно!
И грустно!
И так!
Одиноко!
Он мне
говорил это
пьяный
и прямо в глаза.
Денег!
ноль!
Секса!
ноль!
Музыка сдохла!» — поёт она утренняя, о друге, «мальчике-бананане».

Столько света в её нечасто абсолютно искреннем лице, что эту непосредственную улыбку можно натянуть мне прямо на шею. Предварительно нежно закрыв глаза ладонью. Да и дело с концами. Ни в один самый безоблачный момент, она не была такой красивой, как сейчас. После бомбежки. Безоговорочно. Безнадёжно.
Когда в первый раз мне попалось это на глаза, то без агрессии и очень умно заменило всю красоту, какую только можно помыслить. Подкупило, подготовив в качестве даров наполненность, целостность.
Сейчас это режет мясо моей души и расчищает там место под чье-то торговое строительство. Ненавидеть саму красоту и само счастье, хоть и секундное, для меня ново. Мне мучительно не присвоить это и её вместе со всем. Не взять разом всю себе, с душой до самых глубин и закатывающимися от ныряния туда же глазами. Делить её с кем-то, вернее, со всеми. Вернее, все теперь получили права за счёт отмены моей слишком гибкой монополии.
Задушить и всех, и её. Её к стенке и вобрать в себя. Сделать незначительной частью. Неотъемлемой. Ударить. Мало. Признать не своей. Ложно. Признать все права. Отпустить? Запустить
Пальцы в волосы.
Этот момент только мой, его никто не видел.
Я уверенно украла эту красоту с видом голодного, но не потерявшего достоинства. Душить ограбленного не стала – пристрастилась к благотворительности. Есть у меня с детства эта нелепая игрушка.

Во время последней прогулки втроем с ней и Парижем я с благодарностью осознала, что в эти дни мне не нужно было от этого города ни блеска, ни величия, меня окунули в его человеческое дыхание. Он не мешал нам своим старым эго-с нами он был молодой и 22-летний,и я была благодарна ему за это. Мы гуляли с Женькой по Saint-Michel, а он, ненавязчиво шёл за нами. И мне иногда казалось, что вот это здание Сорбонны I Женька создала с присущей ей непринужденностью просто взмахом кисти руки, а сейчас ведёт его за собой на ниточке. Потом мы гуляли с ним, а она шла рядом и не мешала. А когда решила уехать в тот же день в Марсель, и её поезд оказался на 2 часа раньше моего, мы гуляли с ним вдвоем. С тем её поездом я провожала что-то важное, наверное, свою зависимость от прекраснейших безумцев этого мира.

Мы признались с городом, что мой Париж это не Женька — он другой. Договорились увидеться в следующий раз с глазу на глаз и ни о чем не жалеть. Ни о чем, включая счастье. Сейчас начало апреля и я, с верностью заядлого курильщика, собираю чемодан в город, который, действительно «стоит мессы». Это, конечно, будет уже другой Париж, и я буду другая. Поэтому эти отрывки, своего рода, кусочек истории/памяти, которым я делюсь обычно неохотно, набросками, так и норовя отдавать не всё — глупая жадность, — которую неплохо растормошил глупый сон.

1 Что это за дерьмо! (фр.)
2 Я была уверена, что Вы русская или полячка: у Вас славянский тип лица и испанские манеры. (фр.)
3 Парень (фр.)
4 Абсолютно безумной (фр.)
5 Комната для прислуги (фр.)

Читайте также

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: