ГлавнаяСтатьиЕдиница измерения: Переоценка ценностей (рассказ). Часть 2
Опубликовано 16.03.2017 в 10:59, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: ОК-журнал
Показов: 343

Единица измерения: Переоценка ценностей (рассказ). Часть 2

Книга Андрея Колодина «Единица измерения» в своем бумажном виде появилась в нашей редакции как подарок автора. Прочитав ее, что называется, от корки до корки, мы сочли необходимым по собственной инициативе расширить читательскую аудиторию доступным нам способом. Получив на то согласие Андрея Ивановича, предлагаем и вам, уважаемые «подписчики» интернет-журнала «Область культуры», разделить с нами впечатление от прозы и стихотворений, вошедших в этот сборник, ставший своеобразным авторским творческим отчетом. К тому же, как выяснилось, книга оказалась заведомым раритетом – первой и пока единственной в стране, где литературные тексты иллюстрированы авторскими фотографиями. Напомним: А.И.Колодин – основатель и художественный руководитель хорошо известного в нашем городе Дома творческой фотографии «МЫ» имени Александра Овчинникова.

Об авторе

Андрей Иванович Колодин родился в 1952 году под Ленинградом в семье офицера Советской Армии. В возрасте четырех лет становится новгородцем, считает это счастливым обстоятельством в своей жизни. Здесь, в Великом Новгороде, происходило его профессиональное и творческое становление: работа журналистом в газетах и на телевидении, литсотрудником в писательской организации. Здесь же произошло его воцерковление, «предсказанное» им самим в своих ранних произведениях.

«Единица измерения» - это сборник, который включает в себя повесть «Причуда», рассказы, миниатюры и стихи разных лет, большая часть которых ранее не публиковалась. Книга иллюстрирована авторскими фотографиями.

ОТ АВТОРА

Моим детям:

Ивану, Летиции, Марии, Полине.

Посадить дерево, построить дом, вырастить сына – это не вполне о Вашем покорном слуге. Дерево, правда, сажал – еще в школьные годы. Надеюсь, прижилось. Сына еще не вырастил, однако уже растет, долгожданный! С домом все гораздо сложнее оказалось… (хотя «дом» и «жилплощадь» - все-таки не одно и тоже). Ну вот и подумалось: пусть вместо дома будет эта книга в наследство детям (а равно и внукам, точнее – внучкам – их уже тоже четверо!).

Может, кому-то эта замена покажется неравноценной. И все же, думается, написать книгу ничуть не проще, чем поставить дом – сил уж никак не меньше отнимает… Кстати, и писалась эта книга практически всю жизнь: тексты, составляющие ее содержание, охватывают период в сорок лет. Для отдельно взятой человеческой жизни – не так уж и мало, согласитесь. Вот почему так перемешаны здесь бытовые реалии – признаки разных десятилетий на стыке веков.

В этой связи любопытное наблюдение самого автора, рискнувшего помесить в одной упаковке, скажем, стихотворение из юности и рассказ, родившийся незадолго до выхода в свет книги, которую Вы сейчас раскрыли: они словно и не отличаются по известным возрастным меркам творчества. Видать, так и не удалось решительно повзрослеть за все эти годы… Обстоятельство, пожалуй, настораживающее. (Хотя вот детей, а паче того – внучат оно определенно устраивает).

…Так о чем же эта странная книга? Да все о том же – о жизни, о прожитой и непрожитой. Как, впрочем, у всех… Но только не придуманной! Ибо самые буйные фантазии имеют своей основой самую что ни на есть конкретную реальность.

И с этим ведь не поспоришь, правда?..

Ваш А.И.Колодин,

отъявленный реалист.

Герои произведений Андрея Колодина, вошедших в настоящий сборник, все без исключения находятся на «нейтральной полосе», застигнутые необходимостью принять, может, самое важное в жизни решение. Ситуация, безусловно, знакомая каждому человеку, для которого «смысл жизни» - не пустые слова. А поскольку таковых – нас! – большинство, то дело за малым: определиться с «единицей измерения» этой самой жизни…

ЧИТАЙТЕ НАЧАЛО РАССКАЗА ТУТ

Переоценка ценностей

(рассказ)

Лес перемежался с полем: березы с подсолнухами, кустарник с пашней. И все это плотно подступало с обеих сторон к дороге, по которой он шел. Бертов чувствовал себя в объятьях. И чувствовал, как он медленно растворяется в этом вселенском объятии, узнавая и с радостью принимая могучую ласку.

«Как много мы теряем в жизни, так ни разу и не находя, - сокрушался под звук свои каблуков Бертов. - Требуем, кок миллиардеры, а живем, как мещане, пугаясь собственных же запросов. Одухотворенность нынче в высокой цене и мещанам не по карману. Лубковая культура, духовный кич - вот ходовой товар! И не накладно, и в обращении прост».

Непрожитое лето, ушедшее и невозвратимое, и такое вожделенное – эта потеря или только ее часть злобной досадой утраты ошпарила сердце.

- Мы только и делаем, что собираемся жить! – громко произнес Бертов, напугав фатальностью признания придорожных птиц.

Отмахав шесть километров со скоростью четыре с половиной километра в час - он засекал по километровым столбикам - и не упустив при этом ни одной детали пейзажа, Бертов вошел в деревню, такую привычную и даже родную, хотя ни разу не бывал здесь раньше, да и вообще отроду был жителем городским. Просто, деревня, наверное, была очень типичной русской, российской, а потому пусть даже и с неизбежной грязью, но очень милой сердцу. Это как у Толстого, когда Наташа Ростова танцует никогда ею раньше не танцованную барыню.

Два собора теперь стояли прямо перед ним, уже совсем реальные, но такие же чудесные. Ото был монастырь, точнее, то, что сохранилось в веках и годах от общего ансамбля. Но сохранилось, как раз, самое главное.

Перепрыгивая через лужи, оставленные вчерашним дождем, Бертов преодолел последние метры и остановился, еще раз охваченный восторгом. Это было восхитительно. В городе было полным полно архитектурных реликтов, но эти церкви заново требовали привыкания к своей красоте. Бертов кое-что смыслил в древней русской архитектуре, ибо вращался и в музейной, и в художественной среде, да еще во студенчестве подрабатывал в качестве внештатного гида. Он без труда определил, что это ХVIII век, по крайней мере, не раньше. Оба собора и еще колокольня соединялись галереями со следами недавней реставрации и были так удачно скомпонованы, что вызывали невольно почтительное уважение к безвестному сельскому зодчему. Но больше всего Бертова поразило обилие изразцов. Изразцы украшали овалы окон, изгибы закомар, опоясывали барабаны под куполами, проходили сплошной линией под кровлей галереи. И, несмотря на несчетное их количество, везде ощущалось чувство меры, присущее настоящему искусству.

Это было подлинным произведением искусства и поэтому поражало неожиданностью и силой собственного душевного отклика.

Бертов поднялся по ступенекам и вошел внутрь центрального собора. Как он и ожидал, ничего из убранства и даже росписей внутри не сохранил лось. Пол был неровный со слоями лежавшего битого кирпича, мусора и пыли. В нем зияли провалы. Колонны и внутренние перегородки были местами разрушены, так что с трудом угадывался план интерьера. Слева от центрального нефа виднелась довольно основательная печка с дымоходом в разрезе - как макет для изучения устройства. Было понятно, что годами собор был не только необитаем, но и позабыт вовсе. И вот теперь какому-то хорошему человеку пришла идея отреставрировать его хотя бы архитектурно.

Постояв молча, как в усыпальнице, Бертов выбрался наружу с чувством грусти и почтения.

Он прошелся вдоль галереи, рассматривая изразцы. В плотном их ряду было больше новеньких, ярких и аккуратных, нежели блеклых и обшарпанных. И хотя он понимал, что подлинники именно такими и были - красочными и правильными - когда они создавались в свое время, он лично не мог относиться к прекрасным подделкам иначе, как к шелковым заплатам на домотканой холстине. Бертов чтил настоящее.

Потом он поднялся по лестнице на галерею второго собора, поменьше, более интимного на вид. Но двери были заперты на огромный современного образца замок. Скорее всего, там устроили склад. Кладка этого храма была посвежее, камни казались молодыми, а потому для Бертова по известной причине представляли интерес незначительный. На колоннах, подпиравших скат галереи, были яркие свидетельства безбожного века. На одной из них Бертов разглядел изображенную при помощи куска угля шаловливой рукой деревенского мальчишки обнаженную натуру, если позволительно так говорить о заборном творчестве, выписанную со всеми подробностями» Сверху был пририсован нимб и там же граффити: "Святая Фрося". На другой колонне красовался лысый головорез с бородой и перевязанным по-пиратски глазом, а на груди, видимо, татуировка - череп с костями. Изображение также венчалось нимбом, а пояснительная надпись гласила: «Святой Гаврила». Бертов мысленно оценил порядочность автора «фрески», изобразившего Гаврилу в штанах.

Не проявив, однако, должной нетерпимости к святотатству, Бертов, усмехаясь, сошел вниз .

День разгулялся. Стало по-настоящему тепло. И здоровенный петух, Бог знает, откуда вылезший, поминутно орал благим матом и косился на Бертова ошалелым глазом, видимо, приглашая заодно с ним порадоваться хорошей погодке.

Бертов, почувствовав свою солидарность с петухом, присел на корточки, выставил вперед руку с собранными в горсть пальцами и в такой, как ему казалось, радушной позе пошел на сближение, ласково прилепетывая:

- Типа-типа-типа!

То ли петух оскорбился таким обидным для своего солидного возоаста обращением, то ли, будучи коренным сельским жителем, вообще недолюбливал городских, только вокруг его шеи враз образовалось жабо, а лапой он сделал такое энергичное и недвусмысленное движение, что, будь под ним не земля, а камень, то полетели бы искры.

Бертов мигом вспомнил, как в далеком детстве был клеван ни за что ни про что таким же амбалом, которого хозяева держали за неимением овчарки, и не без спешки ретировался от греха подальше.

Да было тепло, совсем тепло, И это порождало смешанный эффект в душе: безмятежную негу, присыпанную жалобной тоской.

Бертов скинул плащ, уже давно висевший на плечах обузой, и растянув галстук, величественно вздохнул полной грудью, как былинный богатырь после тяжкой сечи, добравшись до заветного холма, откуда открывается очам родная сторонка.

Он медленно пошел по тропинке, огибавшей собор, чтобы получше запечатлеть в своем сознании это русское диво, напоившее его иссохшую душу.

Навстречу ему показалась крепенькая старушонка, шедшая шибко, по-хозяйски, забавно, как все ее сверстницы, подпрыгивая слегка при каждом шаге. И была эта бабка вроде самой деревеньки такой знакомой, такой своей, закадычной, что Бертов, приблизившись к ней, чуть было не ляпнул: «Здорово, бабулька! Как чахнешь?»

- Добрый день, бабушка! - сказал он вежливо.

- Здрасьте, - ответствовала бабка, не без интереса оглядывая залетную птицу, сам факт появления которой в этой обители мог быть событием в ее непрытком старческом бытии.

- Не скажите, какого века храмы?

- А?

- Когда, говорю, храмы-то эти ставили?

- А давно.

- Ну?!

- Ага. Лет двести назад, а то, гляди, и раньше ишо.

- А как называются, бабушка?

- Этот - Никольский собор, а тот теплой церковью звали, - Бертов вспомнил про печку, - а раньше - так Богослова.

- Ну, спасибо, бабушка, до свидания.

- Ага. А вы приезжий будете?

- Приезжий... - сказал Бертов и усмехнулся. «Приезжий» - это как раз то слово, которое сейчас больше всего подходило к нему...

Интересный народ эти бабки! Спроси любую о чем-нибудь, в лета канувшем - расскажет и в лицах представит, хоть об опричнине, хоть о Ледовом побоище, только попроси. А уж про местных персонажей всю подноготную выложат, сомневаться не стоит. Вот ведь загадка: самой, может, отроду шестьдесят пять, ну семьдесят, а начнет про дремучую старину баять, аж дух захватывает. И сам не замечаешь, как начинаешь относиться к ней как к живой участнице, ну, скажем, восстания Пугачева. Бертов, был уверен что задержись он подольше со своей знакомой-незнакомой старушенцией, накормила бы она такими подробностями из духовной и личной жизни настоятелей этого монастыря всех поколений со дня основания, что любой исторический роман на этом фоне выглядел бы копеечной книжицей из серии «Для самых маленьких», причем без картинок. Вообще-то, если бы бабки догадались, могли бы зашибать неплохие деньги, стажируя начинающих романистов.

Бертов отошел от соборов подальше, чтобы охватить взглядом все разом.

Красиво, чертовски красиво - божественно красиво!

«Отродясь не видел ничего подобного», - еще раз подумал он, хотя и догадывался, что, может, и видел, и не раз, да не заметил. А сейчас дело другое, сейчас он... «приезжий»...

По той же бетонке, по которой пришел, уходил Бертов назад, уходил без сожаления, потому что уносил с собой все, что нашел. Он заткнул «дырку»...

На работу идти не было смысла. По крайней мере, с точки зрения Бертова. Он еще немного посидел в парке, удовлетворяя давнишнюю потребность заявиться сюда не в выходные, когда парк добродушен и приветлив для всех, как хлебосольный хозяин, а в будни, чтобы добиться максимальной интимности отношений: Бертов - Парк. Завтра уже не добьешься, завтра суббота. У холостого Бертова были свои привязанности, на чужой взгляд - чудные.

Докурив то, что было в кармане, и поиграв с чужой болонкой, он встал со скамейки и прошелся к автомату.

К телефону подошел Кон.

- Привет, Кон.

- Привет, Берт, до тебя не дозвонишься.

- Естественно. Ну как, выспался?

- Твоими молитвами...

- Я старался.

-Ты где был?

- Я же говорю, в церковь ходил. Хотел свечку поставить, да петух помешал.

- Какой еще петух?

- Бойцовый!

- Ты, видать совсем обалдел со своими законами, - сочувственно подытожил Кондилов после паузы.

- Есть маленько. Ну так как? Едем?

- За грибами?

- Нет, по грибы.

- Я в общем-то не против.

- Я почему-то так и думал. А в частности?

- В частности, что пить будем?

- Кефир.

- Хе-хе!

- Хо-о!

- Ну ладно, - усмехнулся Кон, - слушай лучше. Дила у родителей была, к ним племянница приехала, стало быть, кузина женина. Ничего. Взять с собой?

- Дилу?

- Нет, родителей!

- А-а-а... А бабка найдется?

- Какая бабка?

- Ну как же!.. Такая... Закадычная... Про Пугачева зчает...

- Слушай, старик! - якобы обиделся Кондилов. - Я, конечно, понимаю: КЗСТы, тяжбы - это все утомляет, но я-то при чем? Нужна баба - не стесняйся, скажи.

- Не-е-е... Мне бабка нужна... - задумчиво произнес Бертов, соображая о своем. - Слушай, Кон, ты можешь фанеры достать?

- Фанеры?

- Да. Побольше.

- Не знаю... А зачем тебе?

- Сделаю ероплан и улечу к чертовой матери!

- Отпуск тебе нужен, голуба, отпуск, - ласково посоветовал Кондилов.

- И то правда, - согласился Бертов. – Когда завтра?

- Приходи к семи.

- А проснешься?

- Гадом буду!

- Ну, как знаешь... Пока.

- Пока, старина.

Бертов повесил трубку.

Он вышел из будки и побрел в глубь парка, стараясь угадать свое настроение. Общеупотребительные определения не устраивали его в качестве характеристик непривычного состояния. От этого он испытывал некоторую растерянность. Бертов удивлялся еще, что ожидаемого прилива бодрости по возвращении на круги своя не произошло, а появилось, пожалуй, нечто антонимичное этому самому приливу в его ощущениях. Неопределенность и неопределяемость своего состояния раздражала его. Бертов любил ясность. Как, впрочем, и другие.

Так уж задуман Homo sapiens: наделенный разумом, он стремится прежде всего обеспечить себя более-менее точными определениями, характеристиками, понятиями, по которым, как по вехам, научен ориентироваться в жизни. Все неточное, неясное, неопределенное становится причиной элементарного испуга или, вот, раздражительности. Объяснив же мало-мальски из ряда вон выходящее и до того, стало быть, нелогичное, и дав этому худо-бедно подходящее определение, он, Homo sapiens, успокаивается поразительно быстро, с легкостью уверывая в точность и конкретность объясненного феномена, и с такой же легкостью включая пугающее доселе непривычностью явление в стройную, не его взгляд, цепочку взаимосвязей. Так уж привык поступать бедолага человек, выпавший по недоразумению из монотонной круговерти с короткими и привычными остановками: дом, работа магазин, аптека..

У Бертова тоже было много вех, и общепринятых, и своих личных зарубок, которыми он своей рукой отмечал только свои тропы. Зарубок было меньше, гораздо меньше, чем больших, для всех понятных вех, но зато они были заметны только ему, и поэтому он ими больше дорожил. Но мнилось, бывало, что та заветная тропа, еще не проложенная им, ждет своего череда. Ведь стало истиной: каждый человек должен за свою жизнь посадить в землю хотя бы одно деревце. Следует обязательно добавить: и проложить по земле хотя бы одну, хотя бы маленькую, короткую, еле заметную тропинку. И это истина, не требующая доказательств. Одна из аксиом нашей дарованной Землей жизни...

Размышляя таким образом и все еще удивляясь своему душевному диссонансу, Бертов набрел на детскую площадку, устроенную в самом живописном уголке просторного парка. В песочнице играл один- единственный малыш, мать которого сидела невдалеке на скамейке, занятая книгой. Малыш пыхтел и фыркал, старательно изображая паровоз, который и катил с прикрепленными к нему вагонами по намеченной в песке кривой. Паровозик и вагончики были совсем маленькие и такие забавные, как и сам «машинист», что Бертов не смог пройти мимо. Не смущаясь присутствием хорошенькой мамаши, которая могла истолковать его поведение по-своему, он опустился на корточки и заговорил с малышом.

- Это что у тебя? - спросил Бертов, не зная, с чего начать.

- Что ли не видишь - поезд! - пояснил малыш, не удостоив Бертова взглядом.

- Действительно, глупый вопрос, - согласился Бертов. - А куда он едет?

- Поезд?

- Поезд.

- Поезд едет на станцию.

- На какую станцию? - пристал Бертов.

- На станцию Белогорская.

- Почему?

- Потому что там папа.

- А-а-а. Понятно.

- Ничего не понятно! - отрезал малыш. - Папа скоро приедет, потому что мы с мамой ждем, и… и… кармандировка кончится.

- Командировка, - попытался учить Бертов.

- Нет, кармандировка!

- Ну ладно, ладно, ты не расходись. А... в вагоне ты с мамой сидишь?

- Нет! Я в паровозе, я машинист. А мама дома, варит пирог.

- А кто же в вагонах?

- В вагонах, пассажиры сидят, что ли не видишь?

Бертов пригляделся: в вагончиках было полно желудей.

- Теперь вижу. И правда, пассажиры. Они, наверное, спят, да?

- Ничего не спят! Спят ночью, а сейчас день, понял?

- Понял, - сказал Бертов, сам удивляясь своей тупости. – А что они делают?

- Кто? - не понял малыш, занятый преодолением очередного подъема.

- Пассажиры.

- Пассажиры смотрют в окно.

- Ясно... А меня возьмешь в пассажиры?

Мальчик впервые посмотрел на Вертова строгим, придирчивым взглядом и, видимо, оставшись довольным респектабельностью нового пассажира, скомандовал:

- Садись!

Бертов достал спичечный коробок, вынул спичку и просунул в окошечко вагончика:

- Я у окна сяду, можно?

- Можно, - разрешил малыш. - Сел?

- Сел.

- Поезд отправляется! - объявил он и «дал гудок».

Бертов сидел на корточках и смотрел на маленький поезд, уносящий вдаль его самого, сидящего у окна - он снова был пассажиром. «Пассажиром у окна». На какой-нибудь станции - может, даже на Белогорской, не связанный с ней никакими планами и воспоминаниями, - он сойдет, потому что вдруг захочется, и станет «приезжим». А потом снова сядет на случайный поезд и не обремененный никакой существенной целью, будет снова равнодушно и неприкаянно взирать на проходящее мимо него…

Нехитрая детская забава оказалась сильна своей символикой, предоставив Бертову возможность побыть сторонним наблюдателем. И потаенная философия этих символов, такая вдруг ощутимая, почти осязаемая, опустошительной ясностью окатила его.

Он выпрямился и отступил назад, продолжая смотреть на спичку-болванчика, бестолково торчащую из окошка игрушечного вагона.

- Ты чего? - растерянно спросил малыш, утратив всю свою неприступность. - Ты больше не будешь играть?

- Нет, малыш, больше не буду играть.

- Почему?

- Видишь ли, дружище, прежде мне необходимо кое-что сделать.

- Что сделать?

- Произвести переоценку ценностей, - сказал Бертов и зашагал прочь...

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: