ГлавнаяСтатьиЕдиница измерения: Переоценка ценностей (рассказ)
Опубликовано 11.03.2017 в 15:45, статья, раздел Слово, рубрика Читальный зал

Единица измерения: Переоценка ценностей (рассказ)

Книга Андрея Колодина «Единица измерения» в своем бумажном виде появилась в нашей редакции как подарок автора. Прочитав ее, что называется, от корки до корки, мы сочли необходимым по собственной инициативе расширить читательскую аудиторию доступным нам способом. Получив на то согласие Андрея Ивановича, предлагаем и вам, уважаемые «подписчики» интернет-журнала «Область культуры», разделить с нами впечатление от прозы и стихотворений, вошедших в этот сборник, ставший своеобразным авторским творческим отчетом. К тому же, как выяснилось, книга оказалась заведомым раритетом – первой и пока единственной в стране, где литературные тексты иллюстрированы авторскими фотографиями. Напомним: А.И.Колодин – основатель и художественный руководитель хорошо известного в нашем городе Дома творческой фотографии «МЫ» имени Александра Овчинникова.

Об авторе

Андрей Иванович Колодин родился в 1952 году под Ленинградом в семье офицера Советской Армии. В возрасте четырех лет становится новгородцем, считает это счастливым обстоятельством в своей жизни. Здесь, в Великом Новгороде, происходило его профессиональное и творческое становление: работа журналистом в газетах и на телевидении, литсотрудником в писательской организации. Здесь же произошло его воцерковление, «предсказанное» им самим в своих ранних произведениях.

«Единица измерения» - это сборник, который включает в себя повесть «Причуда», рассказы, миниатюры и стихи разных лет, большая часть которых ранее не публиковалась. Книга иллюстрирована авторскими фотографиями.

ОТ АВТОРА

Моим детям:

Ивану, Летиции, Марии, Полине.

Посадить дерево, построить дом, вырастить сына – это не вполне о Вашем покорном слуге. Дерево, правда, сажал – еще в школьные годы. Надеюсь, прижилось. Сына еще не вырастил, однако уже растет, долгожданный! С домом все гораздо сложнее оказалось… (хотя «дом» и «жилплощадь» - все-таки не одно и тоже). Ну вот и подумалось: пусть вместо дома будет эта книга в наследство детям (а равно и внукам, точнее – внучкам – их уже тоже четверо!).

Может, кому-то эта замена покажется неравноценной. И все же, думается, написать книгу ничуть не проще, чем поставить дом – сил уж никак не меньше отнимает… Кстати, и писалась эта книга практически всю жизнь: тексты, составляющие ее содержание, охватывают период в сорок лет. Для отдельно взятой человеческой жизни – не так уж и мало, согласитесь. Вот почему так перемешаны здесь бытовые реалии – признаки разных десятилетий на стыке веков.

В этой связи любопытное наблюдение самого автора, рискнувшего помесить в одной упаковке, скажем, стихотворение из юности и рассказ, родившийся незадолго до выхода в свет книги, которую Вы сейчас раскрыли: они словно и не отличаются по известным возрастным меркам творчества. Видать, так и не удалось решительно повзрослеть за все эти годы… Обстоятельство, пожалуй, настораживающее. (Хотя вот детей, а паче того – внучат оно определенно устраивает).

…Так о чем же эта странная книга? Да все о том же – о жизни, о прожитой и непрожитой. Как, впрочем, у всех… Но только не придуманной! Ибо самые буйные фантазии имеют своей основой самую что ни на есть конкретную реальность.

И с этим ведь не поспоришь, правда?..

Ваш А.И.Колодин,

отъявленный реалист.

Герои произведений Андрея Колодина, вошедших в настоящий сборник, все без исключения находятся на «нейтральной полосе», застигнутые необходимостью принять, может, самое важное в жизни решение. Ситуация, безусловно, знакомая каждому человеку, для которого «смысл жизни» - не пустые слова. А поскольку таковых – нас! – большинство, то дело за малым: определиться с «единицей измерения» этой самой жизни…

Переоценка ценностей

(рассказ)

«...И нам нельзя позабывать,
Что сердце, падкое к изменам,
Не может больше изменять».

Павел ВАСИЛЬЕВ.

Телефон:
- Кто это?
Бертов глубоко вздохнул, сдерживая ругательство.
- А это кто?
Телефон не понял:
- Алло? Кто это?
- Уполномоченный комиссии по делам социальных рецидивов пренебрежения тактом и эстетикой поведения.
- Извините! — ошарашенно буркнул телефон и недоуменно запикал.
Бертов посидел угрюмо, постучал пальцами по столу. Не потому что психовал, а потому что чувствовал, как там, где должна помещаться эта самая душа, начинало противненько подсасывать с возрастанием, как в желудке перед обедом, если обедать каждый день в один и тот же час. А так он и делал. И не только обед, а и все остальное повторялось с незначительным изменением в одно и то же время: в восемь он открывал ящики стола и вынимал папки, блокноты и прочая; в восемь пятнадцать вырубал радио — известия кончались; в восемь двадцать делал первый звонок; в восемь тридцать рука безошибочно на ощупь вытаскивала из пачки сигарету — и так далее до конца дня.
Бертов подумал: сейчас зазвонит телефон.
Зазвонил телефон.

- Да!

- Берту привет!
- Привет, Дила!
Свои знакомых и близких Бертов узнавал скорее не по голосам, а по и их обращению к нему, а на оригинальность отвечал взаимностью. Кондилов, фоторепортер областной газеты, был ближайшим из его соратников и сподвижников из той, неслужебной, половины жизни Бертова. Звонила его жена.
- Чем занимаешься?
- До твоего звонка считал, что работаю.
- Это хорошо.
- Замечательно!
- Ну, бог в помощь.
- Спасибо. Ты для этого звонила?
- Слушай, что делаешь завтра?
- Слушай, не знаю. И так далеко не планирую. А что?
- Мы в отпуске.
- Оба что ли?
- Как есть — оба!
- Редкое невезение! И давно?
- С сегодняшнего дня.
- Прими искренние...
— Принимаю... Берт!
— Ну?
— Поехали за грибами?
— Куда?
— А какая разница?
- Действительно, не подумал. А когда?
- Завтра.
- А ты с Коном согласовала?
Практика показывала, что Дила, как правило, все бремя принятия кардинальных решений по части проведения досуга своего и супружнего взваливала на свои плечи. Кон в таких случаях делал вид, что негодует, но впоследствии публично восхищался мудростью своей жены.
- Он делает вид, что спит, — сказала Дила.
- Растолкай для полной ясности,
- Чревато! В выходные раньше десяти он себя не помнит: изувечить может.
Дила помолчала, потом что-то сказала в сторону и рассмеялась.
- Берт, он сказал, что если проснется, то будет бить тебя.
- Ничего себе!
- Я же сказала, он себя не помнит.
- Бедняга! Ну ладно, поговори с ним после десяти, а то и вправду зашибет. А вообще-то я не против. Сообщи окончательное решение.
- Ты его уже знаешь. Ну ладно, позвоню. Привет, Берт!
- Привет, Дила! Звони!
Бертов ушел в кресло и крепко задумался. Рука выудила откуда-то сигарету. Тишина пуховой периной обложила Бертова, и глазам захотелось спать. Он протянул руку и крутанул колесико репродуктора. Репродуктор прорвало,
«Фортепианные испражнения», — констатировал Бертов и выключил радио.
Он пососал сигарету — курить в общем-то не хотелось, снова постучал пальцами по столу. Подсасывание набирало силу, а поскольку до обеда было еще далеко, и он плотно позавтракал, то Бертов уже не сомневался в происхождении этого феномена.
Он себя знал, изучил уже в основном, опираясь на еще недолгий жизненный путь. Потому мог кое-что в себе объяснить — да только и всего: изменить не умел.
Бывали моменты, когда Бертов, считавшийся в общем-то человеком уравновешенным, испытывал страшное внутреннее неудобство, природу которого не понимал да и понять не стремился. Чего-то в нем не уживалось с чем-то. Что-то заходило в тупик. Что-то от рождения заложенное в нем и за ненадобностью забытое, приходило в несоответствие с продуманной объективной действительностью и нещадно требовало выхода, попирая все порядки уложенного быта. Быт же был устойчив и добротен: и работа — как-никак начальник целого юридического бюро на крупнейшем предприятии (и это в его-то лета!), и соответственно материальная сторона, и вытекающие из того и другого почет и уважение как сверстников и однокашников, так и людей более солидного возраста. То есть, по известным меркам — очень даже неплохо выходило.
Человеком простым на службе он не считался. Его же личная жизнь принадлежала только ему, поэтому он распоряжался ею, как хотел, и всегда так, что приводил в замешательство своих сослуживцев, знавших его однобоко, если доводилось им встречаться вне производства и рабочего времени.
Круг друзей и приятелей Бертова был настолько мозаичен, что и сам он немало удивлялся этому обстоятельству.
Своими методами он боролся с однообразием в жизни.
Бертов думал о жизни...
В дверь постучали, и в кабинет впорхнула Наденька, секретарша директора. У директора был недурной вкус.
- Павел Андреевич, эти письма директор просил подписать и отправить немедленно, — сказала Наденька и улыбнулась так, что у Бертова враз заныла шея.
— Хорошо, он постарается быстро, — произнес Бертов, считая Наденькины зубки.
- Кто «он»?
- Павел Андреевич.
— Ой, Павел Андреевич, — отработанно скокетничала Наденька, — все шутите?
- Какие уж тут шутки, когда начальство торопит.
- Ха-ха-ха, — сказала Наденька и прикрыла глазки, как это она всегда делала, когда смеялась или думала, что смеется. Кроме названных драгоценностей Наденька обладала еще совершенно сработанными природой губками, носиком, ручками, ножками и прочим, на что и воззрился Бертов, воспользовавшись моментом. Наденька, видимо, прекрасно знала, чем обладает, и поэтому носила свое приданое таким образом, что давно уже стала сущим наказанием для всех мужчин заводоуправления за исключением, разве что, начальника отдела кадров, но и то, наверное, только потому, что тот вообще искоренил из своей практики дурную привычку смотреть на человека, когда с ним разговаривал.
Бертов в очередной раз оценил достоинства директорской секгвтарши, отметив про себя, что видел такое разве что на пакетике из-под женских колготок.
- На-день-ка, — протянул Бертов, впервые так ее назвав, и спросил почему-то: — Сколько вам лет?
Наденька перестала смеяться:
- Двадцать. А что?
«А то, что прекрасный возраст. Кто не понимает», — подумал Бертов.
- Вам будет двадцать пять, когда я стану директором. Вы не уволитесь к тому времени?
Наденька покачалась на каблучках.
- Придется поработать, — нехорошо тихо сказала она, и Бертов понял, что свалял дурака.
Бабником Бертов себя не считал, но как полноценный мужчина не мог равнодушно пройти мимо такого неординарного факта, как Наденька. Этим заключением он и успокоил себя, обшарив взглядом с ног до головы выходящую из кабинета секретаршу.
И опять, оставшись один, он ощутил соэревшее до невыносимого мурыжение внутри самого себя. Диагноза этого своего недуга он не знал, зато знал лекарство от него. В душе появлялась лунка, ямка, дырка, которую надо было срочно запломбировать. Материалом для пломбы служило любое новое, отличное от будничных впечатление, ощущение, чувство, состояние, полученное от чего-нибудь увиденного, услышанного, осознанного, чего ни видеть, ни слышать, ни осознавать раньше не доводилось. Ради этой «пломбы» Бертов мог поступать вразрез с общепринятой логикой и порядком, не испытывая при этом ни неловкости, ни угрызений совести, и унимался лишь тогда, когда начисто выскребал из души червоточину.
После этого он чувствовал себя прекрасно и испытывал прилив бодрости. До новой дырки.
Он искал новизну впечатлений, как старатель драгоценный металл. Без нового жизнь для него была лишена смысла.
Он разложил письма и взялся за дело. Закончив, поднял трубку и набрал номер:
- Лидия Ивановна, зайдите в мой кабинет, на столе лежат письма, снесите их в канцелярию — пусть немедленно отправят. Немедленно!
Он бросил трубку, схватил плащ и бормоча, как помешанный — «немедленно! немедленно!», подался вон из кабинета. Когда он захлопнул за собой дверь, за нею заверещал телефон.
- Ну уж фигушки! — сказал Бертов вслух и побежал вниз по лестнице.
У автобусной остановки он поймал такси и коротко распорядился:
- На вокзал!

Он сел в ближайшую электричку, занял место у окна и ушел куда-то далеко или глубоко, туда, где покоились суть вещей и смысл происходящего. Он уплывал в синюю даль, даль, даль...
Предавшись тягучему сиропообразному размышлению, Бертов монотонно и равнодушно перебирал глазами особенности пейзажа за окном электрички. Он сидел в полупустом вагоне у окна и смотрел на все, проходящее мимо его глаз, мимо него, и чувствовал, что его аморфный взгляд преисполнен большего, не на поверхности лежащего смысла, похожий на взгляд старушки, которая вон тоже сидит у окна и смотрит. Такой взгляд не опишешь, его надо запомнить.
Бертову подумалось, что «пассажир у окна» — это не образ, это понятие устойчивое, необходимое для постижения жизни. С детства мы осваиваем мир от понятия к понятию: «дерево», «дом», «небо», «солнце», «дождь»... И «пассажир у окна» — одно из них...
На одном из переездов плотная стена леса неожиданно разорвалась стрелой уходящего вдаль шоссе, и вдали, там, куда точно указывала эта стрела, внезапно возникло прекрасное видение, загадочно прикрытое дымким сентябрьским небом и обрамленное резким планом разомкнутого леса. Возникло на миг и пропало, как будто и не было. Но этого хватило Бертову. Он встрепенулся, как в озарении, и уже теплый озноб прокатился по телу, как всякий раз, когда приближаешься к неведомому.
Бертов вышел на следующей остановке — она к удаче оказалась недалеко от переезда — и зашагал, взбодренный конкретной целью назад по шпалам...
Видение не исчезло. Бертов стоял посередине дороги и переживал свое восхищение, не смея отвести глаз. Купола соборов, которые он видел в туманной дали, были сродни чуду и потому, что возникли внезапно, и потому, что как самое настоящее чудо как раз-то и были неясными зримо.
Бертов пошел навстречу этому чуду по пустой, как по заказу, дороге.
Утро «бабьего лета» полно своего, только ему присущего очарования, которое на составные и не разложишь. И воздух, такой характерный, тоскливо-сладковатый и тяжелый, как вздох сожаления, и солнце, тихо грустящее о былом, безраздельном, и небо, отчаянно голубеющее напоследок, и престарелая зелень, смиренная перед неизбежностью увядания, — все это, несмотря на возможность поэтапного осмысления, было единым, неповторимым и таким волнующим, что хотелось дать этому недолгому, но такому значительному состоянию природы другое, более достойное название, красивое и сердечное.
Так и шагал Бертов в молчаливом экстазе любования, уходя все дальше и дальше в закатное лето.
Он прикинул, что последний раз был в лесу и в поле незнамо когда. Даже позабыл, как в точности то и другое выглядит, чем пахнет. Притягательная же сила природы в редкие с ней свидания оказывалась настолько сокрушительной, что будь он послабже духом, как пить дать, рехнулся бы. А тут еще — чудо...

Читайте продолжение рассказа во вторник, 14 марта.

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальный сети: