ГлавнаяСтатьиБАЙКИ ОТ ДАВЫДОВА. Часть 4: байки о четвероруких
Опубликовано 18.03.2017 в 08:15, статья, раздел , рубрика

БАЙКИ ОТ ДАВЫДОВА. Часть 4: байки о четвероруких

Старый обезьянник Московского зоопарка. Сейчас на этом месте находится вольер гепардов.

Тема очередных баек, увлечённо рассказанных когда-то мне и другим многочисленным слушателям тогдашним заведующим отделом млекопитающих Московского зоопарка Евгением ДАВЫДОВЫМ, — приматы, наши ближайшие родственники по царству животных. Евгений Степанович далеко не сразу стал «царём» зоопарковских зверей. До того ему пришлось освоить тонкости работы с самыми разными четвероногими. И с четверорукими, с которых он начал.

Зоопарк — это вовсе не муси-пуси со всякими ми-ми-ми-пушистиками, как ошибочно полагают многие непосвящённые. Зоопарк это тяжёлый труд и объект повышенной опасности. И чем смышлёнее его обитатели, тем они могут быть опаснее прочих опасных. А кто толковее обезьян? О том, как они могут напугать и чему научить человека, — сегодняшние рассказы замечательного зоопарковского работника, ушедшего от нас без малого три года тому назад…

УРОК ВПРОК

Хотя этот рассказ — об интеллекте животного, начну его со своей персоны. Я тогда только-только пришел на работу в зоопарк. И первым моим объектом оказался обезьянник. Он еще на старой территории находился и был очень далек от современных требований. И уже через несколько дней меня послали самостоятельно кормить подопечных.

В середине 60-х у нас особой техники безопасности не было, и расстояния между прутьями решетки были достаточно широкими, чтобы обезьяны могли просовывать лапы. Начал я кормить слева направо. А мог бы справа налево, и гораздо бы лучше было, если б я так и начал. Всех покормил, а последней на моем пути была шимпанзе Сильва. Она совершенно спокойно забрала все, что я ей дал, оставался лишь стаканчик с компотом. Но она взяла не стаканчик, нет, а мою руку, притянула к себе и стала грызть мне палец. С ее зубами обезьяна могла откусить его легким движением челюстей, но это не входило в ее планы. Она просто его грызла — до крови — и смотрела мне в глаза.

Ну, я орал, вопил благим матом, выдержать такое невозможно. И не вырвешься, сила-то — чудовищная, а для человека, поверьте, без разницы, шимпанзе его хватает или слон. Однако Сильва меня подержала немного и отпустила, посчитав, что наука достаточная. Оказалось, она элементарно взревновала, что я в первую очередь подошел не к ней, старшей, а начал кормление с каких-то молодых обормотов. Нарушил установленный порядок! Но мне одного урока навсегда хватило, и с тех пор я всегда, конечно, к ней первой шел, да еще и приговаривал ласково: «Сильвочка, Сильвочка». И были у нас с ней любовь и взаимопонимание.

Тогда на клетках обезьянника стояли тяжелейшие замки с противовесами — допотопная система, не то, что сейчас. К шимпанзе в клетку для уборки не пойдешь, опасно, поэтому открываешь смежную (для обезьян обычно сверху над основной), она туда переходит, а когда вычистишь за ней — обратно. И так изо дня в день. Намучаешься запоры ворочать! Но я говорил: «Сильва, выручай», и она сама за собой всё закрывала и захлопывала, сама ставила замки, противовесы. Для нее-то это ерунда: шла и по ходу — бах! трах! — закрывала даже не глядя…

СТАКАНЧИК И КРУЖКА

На экспозиции человекообразные обезьяны находились только летом, зимой посетители их не видели. А нравы в ту пору были довольно свободные, как сейчас почти. И что лет через 20 появится горбачевское постановление о трезвом образе жизни, никто даже в страшном сне вообразить не мог. Вот и Сильва наша — обожала пиво. Просто без памяти любила. Давали ей бумажный стаканчик, и она берегла его как зеницу ока. При своих чудовищных физических возможностях стальную кочергу могла узлом завязать, но этот хлипкий стаканчик у нее был целенький и сохранненький.

Летом посетители шли в зоопарк потоком, тем более к обезьянам, и стоявшая рядом с Сильвой дежурная Клашечка всем сообщала: «Вот эта обезьяна очень любит пиво». А пиво-то рядом с обезьянником продавалось, люди охотно покупали его и приносили посмотреть, как шимпанзе пить будет. Клашечка Сильве в протянутый стаканчик наливала, и она таким образом до 10 бутылок пива за день выпивала. А Клашечке тоже доход шел — пустые бутылки… В общем, весной Сильва выходила в уличную клетку тощая, злая и противная, а к осени это уже была гладкая, толстая и ласковая обезьяна. На пиве добрела…

Ну, и кроме пива, она, конечно, очень любила водку. Ей иногда по рациону положено было немножечко кагора, но она его терпеть не могла и пить отказывалась. Впрочем, мы за нее выпивали прекрасно и сами. Но когда уже ей от большой щедрости покажешь «четвертинку», она тут же лезла не за стаканчиком, а за железной кружкой, которая у нее тоже была. И кружку подставляет: обязательно надо налить. Полчетвертинки ей, половину себе. Сильва выпивала, потом обязательно сигаретку прикуривала и начинала вопить — «песни петь» — и ходить по клетке враскачку: просто пьяная женщина какая-то, ужасное зрелище.

Ничего хорошего в том, что я рассказал, не было, конечно. Спаивать обезьян — не дело, даже если это и разнообразит их скучноватую зоопарковскую жизнь. Сегодня наши оранги и гориллы за стеклом сидят, и пива посетитель им не поднесет при самом сильном обоюдном желании. А шимпанзе в Московском зоопарке теперь и вовсе нет…

КИПАРИС НА «ПРОГУЛКЕ»

Таким мальчуганом (слева) Кипарис приехал в Москву из Амстердамского зоопарка в 1955 году, а таким парнем (справа) он стал к моменту описываемых событий...

У орангутана Кипариса, могучего нашего самца, была двухэтажная клетка. Когда надо было убрать на полу, то верхний этаж перекрывался задвижкой-шибером, и он там сидел в ожидании, пока закончат. Но как-то раз служительница не заметила, что хоть шибер и закрыт, но замок вставлен только в одну дужку, а не в две, как положено. Открыла нижнюю дверь, чтобы убрать в клетке, но что-то вспомнила, вернулась в служебный «предбанничек», а когда снова пришла к Кипарису, то было поздно: он уже спустился вниз, отодвинув шибер, и взялся за входную дверь.

Тут уже ничего не сделаешь, спасенья нет. Ей хватило ума мгновенно выскочить оттуда и закрыть общую дверь снаружи. Правда, это была деревянная дверь, которая для такого богатыря — тьфу, ничто. Причем это был зрелый, злобный зверь — полный финиш. Ситуация критическая. ЧП. Мы снаружи выставили охранение с двумя ружьями, которые не стреляли, как потом оказалось. А прибывший по тревоге директор зоопарка (в то время директором был Игорь Петрович Сосновский, см. фото. — А.К.) потребовал вызвать наряд милиции, чтобы расстрелять Кипариса. Потому что день был воскресный, народу тьма, и если разозлившийся орангутан вырвется на улицу, то всё может быть, в том числе и трупы…

Но Кипарис никуда вырываться пока не собирался. Для начала он включил воду в шланге и начал поливать своих соседей. Все обезьяны были в истерике уже потому только, что он на свободе, а они — внутри. Ужасно были огорчены этим событием, а когда оранг их еще поливать начал, вопли стояли жуткие. Потом ему поливать надоело, и он разломал всё, что попалось под руку — раковины, краны… Затем взял кварцевую лампу на чугунном основании и как даст этой лампой по внешнему стеклу! Стекло это с хорошую стену было размером и считалось пуленепробиваемым. Но Кипарис этого не знал, шарахнул по нему, оно и осыпалось начисто…

Наконец, совершив все «подвиги Геракла», он зашел в «предбанничек», где было махонькое стеклянное окошечко, сел около него и с тоской в глазах уставился на всех нас, как роденовский «Мыслитель». Нам, конечно, страшно, потому что стекло разбито, зверю можно выходить. Но Кипарис и не выходил, и на хлопушки не обращал внимания: старый боец, которому на все наплевать.

Тут приехал наряд милиции, чтобы застрелить его. Один с автоматом, другой с пистолетом. Им, правда, не очень хотелось идти. Но народ прётся, нипочем не убедишь, что опасно. Тьма народу. Тогда милиционер, который с автоматом, соорудил баррикаду из лавочек, залег за ней, прицелился и дал несколько очередей. Пули засвистели, зеваки побежали прочь. Милиционер говорит: «Готов!».

Однако орангутан совсем не был готов. Он понял, что шутки кончились, кинулся в свою клетку — на второй этаж, где сначала и был, всё за собой закрыл, мол, ну вас всех на хрен с вашими страшными делами. Мне осталось только замок за ним замкнуть, как положено, и всё.

Так что жив-здоров остался курилка. И после этого случая еще года два-три нормально прожил.

Зрелый орангутан-самец, имея силушку неминучую, даже играючи способен натворить немалых бед!

ТАКАЯ СТРАННАЯ ЛЮБОВЬ…

В зоопарке долгое время жила группа павианов-сфинксов. Жили они хорошо, размножались регулярно. Но в конце концов осталось только две самки. Без самца им скучно было, нуждались они в самце. Ну, и выбрали за объект своих мечтаний меня: я чаще всего с ними был, закрывал клетки и всё такое. Но им не это, а нормальное внимание, наверное, нужно. А какое я такое уж внимание особенное могу уделить обезьяне? Правильно, никакого.

И что тогда они стали делать. Когда нужно было выходить изнутри на улицу гулять, шли спокойно. А вот с улицы внутрь — ни под каким соусом. Не идут, хоть застрелись. И приходилось мне заходить к ним, брать ремень и лупить — достаточно условно, правда. Они, конечно, прыгали, визжали ужасно, но после того, как я их отшлепаю, очень довольные бежали обратно к себе. Самцы ведь у павианов тоже поколачивают самок, возможно, и нашим такого рода внимание требовалось — по принципу «бьет, значит любит».

Однажды их тоже забыли закрыть, и они удрали. Мне посетители сообщают: «А у вас обезьяны на улице гуляют». Я бросился к обезьяннику, бегу мимо пруда и вижу: идет наша сотрудница белее мела. На ней лыжные штаны из грубой такой материи, и обе мои павианши с двух сторон ее за эти штаны держат. Она как шелковая между ними идет, а они ее «выгуливают». Возможно, им с ней было не так страшно в новой обстановке. Но едва девчонка пыталась дернуться, на обезьян словно зевота нападала, и они начинали клыки демонстрировать, мол, тихо, не рыпайся. А клыки у павианов, даже у самок, страшные. Так они с ней дефилировали, пока меня не увидели. Но уж тут-то я рассвирепел по-настоящему, всерьез, и они такую от меня «любовь» получили — по самые ноздри…

Взаимное осматривание и вычёсывание (по-научному груминг) у обезьян вообще и павианов-сфинксов в частности служит важным средством укрепления дружеских связей.

КОГДА В КЛЕТКЕ ЛУЧШЕ

Побеги в обезьяннике случались не только по причине служительской забывчивости. Обезьяне делать нечего, вот она сидит и от скуки бренчит замком. День может бренчать, неделю, месяц. Никакой замок этого не выдержит, когда-нибудь да сломается. А как только замок ломается, щеколда уже легко отлетает, и обезьяна тут же побежала гулять. Но обезьянник у нас был устроен таким образом, что во внешнем здании еще как бы и внутреннее было: «короб» из металлического прута, разделенный на отсеки для разных обезьян. И если обезьяна выскочила — дальше ей деться некуда, и она вынуждена по этому «коробу» прыгать. А все обезьяны, которые внутри остаются, ужасно завидуют и очень злятся, что это не они, а она на свободу вырвалась. И стараются ее достать, чтобы ущипнуть или укусить. Она же с места на место скачет, и отовсюду ей достается.

Поэтому, когда я приходил наводить порядок (по гомону же слышно, что обезьяна выскочила) и забирался по лестнице наверх, то беглянка сама ко мне на руки летела: «К чертовой матери эту свободу, ничего мне не надо, только, пожалуйста, запусти меня обратно в клетку!». Что, впрочем, ничуть не мешало ей в следующий раз опять выскочить, если появится возможность.

Чаще всего таким способом выскакивали макаки лапундеры — очень головастые обезьяны, с характером. При этом они обычно не такие агрессивные, как, например, резусы. Хотя опять же, всё зависит от конкретной обезьяны, они разные. Бывают злые, бывают очень добрые. Но каждый макак — личность, в отличие, например, от мартышек, те в целом поровнее.

Макаки-лапундеры, или свинохвостые макаки, в целом считаются не слишком агрессивными, несмотря на свой серьёзный вид.

Или вот мангабей у нас был — это близкая к мартышкам обезьяна, тоже из Африки, но крупнее раза в полтора. Этого мангабея отличала особая ко мне любовь. Когда я проходил мимо клетки, он всегда параллельным курсом шел. И внимательно следил. Если только я хоть чуть-чуть зазевывался, он хватал у меня с носа очки — и наверх. Что прикажете делать? Отправляюсь за орехами. А обезьяна для этого и старалась! Я ей даю орехи, она мне отдает очки: пожалуйста, честный обмен. Я не внакладе, и мангабей счастлив, ему улыбнулась удача. Правда, иной раз и погрызет оправу, но возвращал всегда. И опять старательно ловил момент, чтобы снова орехов получить…

* * *

Положа руку на сердце: на 90 процентов работа в зоопарке — это только пот и кровь, и боль иной раз, и усталость, конечно. Зато десять остальных — они окупают всё. Покрывают, как бык овцу. Тот, кто поработал здесь год-два, он, считай, конченый человек. Никуда из зоопарка не денется. Ни зарплаты ему не надо, ни других благ. Лишь бы с животными общаться.

Фото автора и из архива Московского зоопарка.

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальный сети: