ГлавнаяСтатьиЕдиница измерения: О чем писать?..(рассказ)
Опубликовано 21.02.2017 в 08:06, статья, раздел Слово, рубрика Читальный зал
автор: Андрей Колодин
Показов: 323

Единица измерения: О чем писать?..(рассказ)

Книга Андрея Колодина «Единица измерения» в своем бумажном виде появилась в нашей редакции как подарок автора. Прочитав ее, что называется, от корки до корки, мы сочли необходимым по собственной инициативе расширить читательскую аудиторию доступным нам способом. Получив на то согласие Андрея Ивановича, предлагаем и вам, уважаемые «подписчики» интернет-журнала «Область культуры», разделить с нами впечатление от прозы и стихотворений, вошедших в этот сборник, ставший своеобразным авторским творческим отчетом. К тому же, как выяснилось, книга оказалась заведомым раритетом – первой и пока единственной в стране, где литературные тексты иллюстрированы авторскими фотографиями. Напомним: А.И.Колодин – основатель и художественный руководитель хорошо известного в нашем городе Дома творческой фотографии «МЫ» имени Александра Овчинникова.

Об авторе

Андрей Иванович Колодин родился в 1952 году под Ленинградом в семье офицера Советской Армии. В возрасте четырех лет становится новгородцем, считает это счастливым обстоятельством в своей жизни. Здесь, в Великом Новгороде, происходило его профессиональное и творческое становление: работа журналистом в газетах и на телевидении, литсотрудником в писательской организации. Здесь же произошло его воцерковление, «предсказанное» им самим в своих ранних произведениях.

«Единица измерения» - это сборник, который включает в себя повесть «Причуда», рассказы, миниатюры и стихи разных лет, большая часть которых ранее не публиковалась. Книга иллюстрирована авторскими фотографиями.

ОТ АВТОРА

Моим детям:

Ивану, Летиции, Марии, Полине.

Посадить дерево, построить дом, вырастить сына – это не вполне о Вашем покорном слуге. Дерево, правда, сажал – еще в школьные годы. Надеюсь, прижилось. Сына еще не вырастил, однако уже растет, долгожданный! С домом все гораздо сложнее оказалось… (хотя «дом» и «жилплощадь» - все-таки не одно и тоже). Ну вот и подумалось: пусть вместо дома будет эта книга в наследство детям (а равно и внукам, точнее – внучкам – их уже тоже четверо!).

Может, кому-то эта замена покажется неравноценной. И все же, думается, написать книгу ничуть не проще, чем поставить дом – сил уж никак не меньше отнимает… Кстати, и писалась эта книга практически всю жизнь: тексты, составляющие ее содержание, охватывают период в сорок лет. Для отдельно взятой человеческой жизни – не так уж и мало, согласитесь. Вот почему так перемешаны здесь бытовые реалии – признаки разных десятилетий на стыке веков.

В этой связи любопытное наблюдение самого автора, рискнувшего помесить в одной упаковке, скажем, стихотворение из юности и рассказ, родившийся незадолго до выхода в свет книги, которую Вы сейчас раскрыли: они словно и не отличаются по известным возрастным меркам творчества. Видать, так и не удалось решительно повзрослеть за все эти годы… Обстоятельство, пожалуй, настораживающее. (Хотя вот детей, а паче того – внучат оно определенно устраивает).

…Так о чем же эта странная книга? Да все о том же – о жизни, о прожитой и непрожитой. Как, впрочем, у всех… Но только не придуманной! Ибо самые буйные фантазии имеют своей основой самую что ни на есть конкретную реальность.

И с этим ведь не поспоришь, правда?..

Ваш А.И.Колодин,

отъявленный реалист.

Герои произведений Андрея Колодина, вошедших в настоящий сборник, все без исключения находятся на «нейтральной полосе», застигнутые необходимостью принять, может, самое важное в жизни решение. Ситуация, безусловно, знакомая каждому человеку, для которого «смысл жизни» - не пустые слова. А поскольку таковых – нас! – большинство, то дело за малым: определиться с «единицей измерения» этой самой жизни…

О чем писать?..

(рассказ)

Виктор Петрович тупо уперся взглядом в чистый лист бумаги. Сидел он так уже довольно долго, отдавая себе отчет в том, что хоть несколько строк, но написать надо. Иначе начнется что-то непоправимое — процесс, который трудно будет контролировать. Он уже давно чувствовал: вот-вот начнется. Вот и началось. Последний раз, когда брался за перо, еще удалось как-то сразбегу настрочить пару-тройку страниц под настроение (немного навеселе он был ), а потом уже дожимал с натугой, используя инерцию уже написанного. И все спешил поставить слово «конец» и дату, как это по обыкновению делал после каждого написанного рассказа, словно боялся, что дыхание собьется. Да почему, собственно, — словно? Боялся, еще как боялся мучительно высасывать из одряхлевшего воображения эффектную концовку, какой всякий раз завершал каждое свое произведение, чем и гордился немало. В предисловии к своей первой книжке маститый коллега по цеху это звонко подметил. Во второй — об этом уже было сказано сдержанней: «...верен своему авторскому приему». А третьей еще не было. Ей предстояло еще только родиться и, судя по всему, в жутких муках. Вообще — как бы выкидыша не было...
Два предыдущих детища лежали тут же, на столе. Он любил полистать их, понежить глазами наиболее удавшиеся места перед тем, как приняться за работу. Он и сейчас так сделал, поймав себя на том, что сегодня особенно медлит выпускать из рук свои сокровища, на каждом из которых над, разумеется, эффектным названием ритуально значилось: Виктор Лапшин.
Была в свое время мыслишка взять поярче псевдоним, но в долгих сомнениях победило оказавшееся ближе сердцу рассуждение о том, что знавшие его люди быстрей проявят интерес к знакомой фамилии на обложке. Хотелось все-таки, чтобы были приятно удивлены читатели небольшого в общем-то города, где каждая активная личность была, естественно, на виду. Виктор Петрович, сколько себя помнил, был всегда на виду. И когда работал в доме культуры, и даже гораздо раньше, когда возглавлял агиттеатр ВУЗа, в котором учился, и уж тем более потом, когда вдруг волею судьбы стал сотрудником редакции городской газеты. Писал он боевито — во всяком случае так он сам считал, — а своей неуемной писучестью обратил на себя внимание местных корифеев слова, в среде которых и была озвучена мысль о целесообразности попробовать себя на литературном поприще. Так Виктор Лапшин (во студенчестве Лапша) стал писателем.
Первая книжка вообще была написана одним махом — темы черпались одна за одной из личного прошлого. Под конец второй Виктор Петрович стал сам замечать, что тиражирует не только эти самые темы, но и наиболее удавшиеся обороты и выражения. Третья, еще толком даже не начатая, пугала отсутствием какой-либо идеи. Писать хотелось, определенно, но ближайшим прошлым оказывалось собственное писательское ремесло, а достаточно ярких впечатлений от чужой жизни как-то не наскребалось.
Боязнь (или болезнь) белого листа — так это называлось. Впервые это выражение он услышал, когда попал в газету; старшие товарищи наставляли, пугая перспективой профессионального недуга, которым, как они утверждали, отмечена биография каждого журналиста. Он тогда внутренне недоумевал: как это так? Кто-кто, а он уж никак бациллоносителем не станет — да просто помыслить трудно, когда такой мощный запал, что и писать-то не успеваешь! И действительно ведь, так ни разу и не переболел этим за всю свою бытность корреспондента отдела писем. И, понятное дело, только укрепился в осознании своей неординарности.
А теперь вот — на тебе! Ненавистный белый лист слепил глаза, выжигал мозг, глодал творческое честолюбие. От тихой паники просто стопор в голове, вообще состояние близкое к идиотизму. Если бы муки творчества — ну там, не выродить точного слова, не найти нужной интонации, — а то ведь и названия этой муки нет. Чистая пытка. Так хотя бы знать — за что??
Виктор Петрович заметил, как от монотонного теребения пальцами краешек изуверского листа прямо на глазах стал загибаться — этакое самостоятельное движение словно бы живого существа. На долю секунды аж жутковато стало.
Он рывком выпрямился — спина заныла (сколько ж он так без движения сидел?!) — и запустил в эту тварь ручкой, которую все это время сжимал одеревеневшими пальцами. Подарочный «Паркер» (на день вручения членского билета писательской организации от коллег) вонзился в белую плоть своим острием, издав при этом характерный хруст. А сломанные вещи — даже надтреснутые чашки — Виктор Петрович почему-то люто ненавидел. А потому, в конец рассвирепев, Лапшин вскочил из-за стола и со всей силы пнул ногой стул. Боль в пояснице мигом прошла, сменившись болью в большом пальце правой ноги.
В дверях кабинета уже стояла бледная жена:
— Что случилось???
— Ничего!!! — рявкнул Лапшин и услышал уже из-за захлопнутой двери:
— Витя! Ради Бога! Побереги себя! И меня тоже!..
Это «и меня»! Она всегда была рядом, неотступно, этаким соавтором на общественных началах, первым и неизменно благодарным слушателем («Здорово!» — и все, не считая восторга в глазах). Виктор Петрович только сейчас ощутил, как он устал от этой примитивной, но чистосердечной комплиментарности супруги. Положа руку на сердце, надо было признать, что это ему было нужно, потому что неизбежная, даже самая доброжелательная критика уже извне, после домашней премьеры, было для него мучительна, и он как бы заражался уверенностью от жены, прекрасно ощущая заведомую, мягко говоря, субъективность такой оценки.
Пятью минутами позже Виктор Петрович уже натягивал пальто, сражаясь с вертким рукавом.
— Ты куда?.. — отважилась жена.
— Скоро приду! — глухо ответил он, захлопывая за собой дверь.

... На улице шел снег. Или дождь. Скорее, гибрид. Слякотная зима в этом году истерзала всю душу.
Виктор Петрович решительно зашагал вдоль по улице, спрятавшись в капюшоне пуховика. Невысокая, но четкая цель бодрила хотя бы потому, что была чуть ли ни единственной яркой мыслью за вечер.
Традиционное предложение уличного ларька не сконфузило непритязательный на этот раз спрос ночного покупателя. Хотелось чего-нибудь поядреней и попроще. Рукой он нащупал и наугад оценил наличность в кармане брюк. Судя по всему, будет совсем уж просто. Может быть, при иных обстоятельствах он и постеснялся бы даже незнакомой ларешницы, но сейчас было не до изысканных манер. Ночь — она ведь всех одним цветом красит: серым.
Виктор Петрович уже было и лицу придал адекватное ситуации выражение, как вдруг услышал за спиной:
— Дружище, не оставьте в беде собрата по несчастью...
Виктор Петрович аж присел слегка, круто повернулся да и не нашел ничего лучшего, чем ответить:
— А почему, собственно, по несчастью?
И прозвучало это к досаде Виктора Петровича с налетом вызова: ну не хотелось ему считать себя несчастным!
Некстати этот гонорок, честное слово! Кроме них двоих да ларешницы рядом никого. А мужик поплотней Лапшина будет, да и повыше. Не стоило бы его провоцировать.
Но этого к облегчению Виктора Петровича не произошло. Напротив, нежданный собеседник аргументировал свою мысль весьма доброжелательно:
— А потому, мой друг, что все мы в равной степени несчастны хотя бы потому, что вынуждены маяться на этой грешной земле.
Мужчина был порядком и, похоже, застарело нетрезв и смотрел как-то мимо Лапшина — наширялся что ли? — но, как выяснилось, не чужд риторики. Спившийся интеллигент, — подытожил свои первые впечатления Виктор Петрович, не находя, между тем, способа легко отделаться от алкаша. Тот же накрепко взял инициативу в свои руки:
— Мы только в разной степени можем прикидываться, что нам хорошо. Мне вот, например, определенно хорошо. Но может быть лучше! — загадочно понизил он голос. — Если вы, мой друг, поможете мне в этом. — Это уже прозвучало с ноткой непререкаемой патетики.
— Чем же?.. — по-дурацки поинтересовался Виктор Петрович, уныло соображая, что акт милосердия уже неизбежен.
— Малой толикой! — крепнув на глазах в решимости, ответствовал без пяти минут счастливец.
Виктор Петрович снова пошарил в кармане:
— Пять рублей вас устроит?
— Меня устроит и рубль. Но вряд ли это устроит сударыню, — кивок в сторону продавщицы, — Червонец — и считайте себя меценатом!
Виктор Петрович усмехнулся, потихоньку развеселившись. Вот артист! Кто чем — а этот красноречием вымогает.
Между тем «этот» голосом вдохновенного рассказчика продолжал:
— Видите ли, мой добрый друг, милосердие — это не просто национальная черта, это, знаете ли, русская идея! Да-да, не ухмыляйтесь столь опрометчиво! Вы думаете, милосердие — это когда бабушке гривенник? Нет! Это подаяние, хотя и явление родственное, прямо скажем. Истинное милосердие — это когда не для плоти, а для души.
Что-то было в этом человеке удивительно знакомое. Эта способность обволакивать собеседника, как дурманом, словоблудием. Это вот уж точно национальная черта отечественного интеллигента, — подумал Виктор Петрович, поймав себя на том, что и к нему напрямую относится. Он поддержал разговор:
— Стало быть, бухало не для плоти, а для души?
— Разумеется! Я же не прошу на закуску, ибо это для плоти. Мы же выше плотского. А выпить, заметьте, всегда душа просит!
— И правда! — согласился мысленно Виктор Петрович. Вот он, Лапшин, что сюда с голодухи приперся? Нет, душа позвала. Потребовала. Тут уж не поспоришь!
— Нас с вами, кстати, души роднят. Одинокие, истосковавшиеся по покою души!..
Виктор Петрович не стал спорить. И вообще решил не перебивать: стало просто интересно, что еще скажет этот бормотолог. А тот продолжал уже, видать, не подачки ради, а согласно национальной характеристики:
— Если бы мы только могли чутко улавливать каждое движение собственной души! Не жаждет она ни почестей, ни достатка, ибо и то, и другое по понятной причине покоя уж никак не приносит. Напротив! Только смятение! Вы когда-нибудь смотрели в глаза нищему? Вы там увидите что угодно, только не смятение. Каждый из нас может что-угодно потерять, но душа от этого никак не оскудеет. Я вот третьего дня очки потерял. Ну и что? Только стал хуже различать форменное безобразие, подстерегающее нас на каждом шагу. Так ведь это же здорово!..
Мать честная! Очки! Конечно же, очки — и вот он Виталька Пыжов! Как же он мог не узнать однокурсника?! И как же это давно было!
Да, да, Виталька Пыж, который на потеху всего потока мог заболтать до одури преподавателя, если не знал ответа на поставленный вопрос. Виталька, чьи стихи уже тогда печатал солидный журнал, опубликоваться в котором было за честь и для мэтра. Виталька, который по слухам «срыгнул» в Москву, чтобы закончить уже другой — Литературный — институт. Виталька, о котором с тех пор ни он, ни кто другой из их окружения уже ничего не слышал.
Ах, как хорошо, Виталик, что ты потерял очки и смотришь теперь, как наркоман, расфокусированно. Виктор Петрович втянул голову поглубже в капюшон.
— А вы, сударь, на каком поприще изволите подвязаться? — спросил вдруг некстати Виталик.
— Преподаю... В институте... — не соврал Виктор Петрович, который после газеты, чтобы поддерживать штаны, вернулся на некогда родной литфак, но уже в новом качестве, ибо на одних только писательских гонорарах, разумеется, не протянешь, если у тебя всего две книжки, а вернее книжицы карманного формата, а твое имя в энциклопедии еще не значится.
— Да что вы?! — искренне изумился Виталик. — И каков же предмет ваших изысканий?
— Так... История, в основном, — расчетливо соврал на этот раз Лапшин.
— О! Царица всех гуманитарных дисциплин. И отъявленная стерва, не так ли, коллега?
— Так... А вы, стало быть, тоже преподаете? — постарался перехватить инициативу Виктор Петрович.
— В основном преподдаю, как вы, наверное, успели заметить. Ну да это не тема для разговора... Так, собственно, о чем это мы?.. — Виталик выжидательно посмотрел на однокурсника, близоруко нашаривая под капюшоном его глаза.
Нет, не узнал! Да и мудрено: ухоженная бородка, тронутая серебром, появилась сравнительно недавно — как только стал писателем. А виделись они последний раз, когда еще и бриться-то можно было нерегулярно.
Виктор Петрович поспешно протянул бывшему приятелю десятку.
— Милостивый государь! — придал голосу щедрый налет сценичности Виталик. — Ваш поступок заслуживает самой высокой оценки, на какую способна истерзанная, но спасенная вами душа. Сочту за честь быть полезным вам в той же мере. Когда-нибудь!
И Пыжов почтительно поклонился, жестом пропуская Лапшина к ларешной амбразуре.
— Нет-нет!.. Я ведь просто так... Пожалуйста, проходите, — Виктор Петрович испугался перспективы собутыльничества. Пора было завершать эту рискованную, но принесшую искомую разрядку встречу. Тем более, что она не имела бы большего смысла...

...Так о чем же писать? — снова думал Виктор Петрович над новым чистым листом бумаги с простенькой шариковой ручкой в руке. Думал теперь спокойно, хоть и не испытывая никакой уверенности.

Вопрос, конечно, надо было ставить по-другому: не о чем, а как. Найдя ответ, уже не пришлось бы ломать голову над темой. Он это понял так ясно, что даже удивился, почему же не смекнул об этом раньше. Эта на первый взгляд абсурдная причинно-следственная связь была, тем не менее, непреложной. Это ведь все равно что решить, как жить. И тогда вопрос «где?» сам собой отпадает. А также и вопрос «с кем?»...
Можно посмотреть на вещи еще глубже и попытаться разгадать загадку: зачем жить?

Разве не прав Виталька, утверждая, что все мы только прикидываемся носителями благополучия и что общественное признание ничего не дает душе. Ну просто ровным счетом! Иначе Виктор Петрович был бы тихо счастлив и не ломал бы в истерике орудий труда. Хотя, чего уж там, признание его уровня не давало вообще серьезного повода для удовлетворения собственных творческих (или каких-то иных?) амбиций. Он все время утешал себя мыслью, что не всем же быть Достоевскими, так что ж теперь вообще не писать?! А может и в самом деле... вообще не писать?.. По крайней мере — так...

Может, несомненно талантливый Пыж (а точнее — талантливее) понял это гораздо раньше и поступил по-своему честно?
Что-то он еще очень любопытное про душу говорил.. Ну да: вместо покоя смятение приносят душе почести — по понятной причине, как он сказал. Кому понятной? Пыжу? Похоже, так оно и было, потому что вот Виктор Петрович не мог пока похвастать ясностью представления в этой связи, хотя и был по утверждению своего однокурсника его близким родственником по закону одинаково истосковавшихся душ.
Было бы слишком глупо принять все это лишь за пьяный треп.

Что же произошло в Виталькиной душе, какая революция, какое крушение личного мироздания? Ведь тогда, в институте, где Виталька первенствовал сразу по трем видам спорта и служил образцом жизнелюбия для каждого, хотя бы впервые взглянувшего на него, тогда не хватило бы и самой бредовой фантазии, чтобы представить его спившимся. Почему не выдержал этот во всех отношениях крепкий парень? Должна была быть для этого очень серьезная причина. И она, конечно, была не из области материальной: Виталька с юных лет привык своим трудом зарабатывать на жизнь — свою и больной матери, отца не было.

Вот бы написать про эту человеческую трагедию. Здесь бы потребовалось вытрясти весь свой творческий запас, потому что... Потому что очень трудно описать человеческую душу, если это вообще возможно. И в этом случае сюжет не имеет никакого решающего значения. Сюжета вообще может не быть. Драматургия как норма была бы здесь оскорбительна: завязка, кульминация, развязка (непременно эффектная!)... По другим нормам живет душа. Понять бы — по каким, тогда все мучительные вопросы отпали бы. И лист бумаги не кичился бы безупречной белизной.

Виктор Петрович снова взглянул на две авторские книжки. На этот раз они показались ему совсем маленькими — почти незаметными.

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: