ГлавнаяСтатьиЕдиница измерения: Форс-мажор (рассказ)
Опубликовано 14.02.2017 в 10:10, статья, раздел Слово, рубрика Читальный зал
автор: Андрей Колодин
Показов: 322

Единица измерения: Форс-мажор (рассказ)

Книга Андрея Колодина «Единица измерения» в своем бумажном виде появилась в нашей редакции как подарок автора. Прочитав ее, что называется, от корки до корки, мы сочли необходимым по собственной инициативе расширить читательскую аудиторию доступным нам способом. Получив на то согласие Андрея Ивановича, предлагаем и вам, уважаемые «подписчики» интернет-журнала «Область культуры», разделить с нами впечатление от прозы и стихотворений, вошедших в этот сборник, ставший своеобразным авторским творческим отчетом. К тому же, как выяснилось, книга оказалась заведомым раритетом – первой и пока единственной в стране, где литературные тексты иллюстрированы авторскими фотографиями. Напомним: А.И.Колодин – основатель и художественный руководитель хорошо известного в нашем городе Дома творческой фотографии «МЫ» имени Александра Овчинникова.

Об авторе

Андрей Иванович Колодин родился в 1952 году под Ленинградом в семье офицера Советской Армии. В возрасте четырех лет становится новгородцем, считает это счастливым обстоятельством в своей жизни. Здесь, в Великом Новгороде, происходило его профессиональное и творческое становление: работа журналистом в газетах и на телевидении, литсотрудником в писательской организации. Здесь же произошло его воцерковление, «предсказанное» им самим в своих ранних произведениях.

«Единица измерения» - это сборник, который включает в себя повесть «Причуда», рассказы, миниатюры и стихи разных лет, большая часть которых ранее не публиковалась. Книга иллюстрирована авторскими фотографиями.

ОТ АВТОРА

Моим детям:

Ивану, Летиции, Марии, Полине.

Посадить дерево, построить дом, вырастить сына – это не вполне о Вашем покорном слуге. Дерево, правда, сажал – еще в школьные годы. Надеюсь, прижилось. Сына еще не вырастил, однако уже растет, долгожданный! С домом все гораздо сложнее оказалось… (хотя «дом» и «жилплощадь» - все-таки не одно и тоже). Ну вот и подумалось: пусть вместо дома будет эта книга в наследство детям (а равно и внукам, точнее – внучкам – их уже тоже четверо!).

Может, кому-то эта замена покажется неравноценной. И все же, думается, написать книгу ничуть не проще, чем поставить дом – сил уж никак не меньше отнимает… Кстати, и писалась эта книга практически всю жизнь: тексты, составляющие ее содержание, охватывают период в сорок лет. Для отдельно взятой человеческой жизни – не так уж и мало, согласитесь. Вот почему так перемешаны здесь бытовые реалии – признаки разных десятилетий на стыке веков.

В этой связи любопытное наблюдение самого автора, рискнувшего помесить в одной упаковке, скажем, стихотворение из юности и рассказ, родившийся незадолго до выхода в свет книги, которую Вы сейчас раскрыли: они словно и не отличаются по известным возрастным меркам творчества. Видать, так и не удалось решительно повзрослеть за все эти годы… Обстоятельство, пожалуй, настораживающее. (Хотя вот детей, а паче того – внучат оно определенно устраивает).

…Так о чем же эта странная книга? Да все о том же – о жизни, о прожитой и непрожитой. Как, впрочем, у всех… Но только не придуманной! Ибо самые буйные фантазии имеют своей основой самую что ни на есть конкретную реальность.

И с этим ведь не поспоришь, правда?..

Ваш А.И.Колодин,

отъявленный реалист.

Герои произведений Андрея Колодина, вошедших в настоящий сборник, все без исключения находятся на «нейтральной полосе», застигнутые необходимостью принять, может, самое важное в жизни решение. Ситуация, безусловно, знакомая каждому человеку, для которого «смысл жизни» - не пустые слова. А поскольку таковых – нас! – большинство, то дело за малым: определиться с «единицей измерения» этой самой жизни…

Форс-мажор

(рассказ)

Весной все обостряется. Радикулит, шизофрения, тоска... Весна — это обновление. Ну-ну. Кому как, конечно. Впрочем, касательно тоски — так это точно: застарелые язвы начинают ныть — снова.
Ныло беспощадно. Прямо там, в самой глубинке души — не зажило. И хуже того: не было никакой надежды на то, что вообще заживет. А главное — лечить было нечем...
Короче, ситуация просто дурацкая.
Кравцов и чувствовал себя круглым дураком уже продолжительное время.
Мост, по которому он плелся, невероятным образом усиливал это ощущение. Наверное, потому, что, спроси его, Кравцова, чего ради поперся он на ту сторону, он бы толком и не ответил: так, без особой нужды, по постылой привычке бродить по городу «хлебнувши винца» по выходным. Но его никто не спрашивал. По той простой причине, что прожив в этом городе без малого пятилетку, он как-то не нажил себе достаточного количества друзей. Хотя, кто знает — какое число в самый раз? Да по правде говоря, друзей вообще не завелось. Так — приятели, сослуживцы, соседи. Социум, одним словом. Прямо, как эмигрант первого поколения где-нибудь на Западе. У Кравцова, разменявшего на днях тридцатник, не было даже подруги.
Женщин в его жизни было не много. Но все они, эти немногие, уже в прошлом. Семьей не обзавелся: все присматривался, прикидывал — и не находил в реальности твердую опору своих идеалов. Возникла даже привычка опасаться устойчивых и долговременных связей. Бывало, правда, накатывала решительность поплевать на руки и взяться за мастерок, чтобы кирпичик за кирпичиком выстроить собственный теремок, где найдется место для горластых наследников, — не меньше трех! — которые облепляли бы его на пороге, когда он возвращался бы с работы домой. Но вот если этих пострелят осиливало его воображение, то с их мамой было намного сложнее. И Кравцов сникал, не успевая даже развести цементный раствор.

Тридцатник, конечно, не закат жизни, но ему все чаще бывало беспокойно в связи с безрезультатно прожитыми летами. Нет, в известном смысле результат, конечно был, и весьма весомый: как-никак, кандидат наук, ведущий специалист, статьи в научных журналах, опять же, какая-никакая машиненка в личной собственности. Жилья, правда, своего не было — жил пока в служебной гостинке, но перспективы в этой связи не огорчали. Однако, ни титул, ни, тем более, транспортное средство отечественного производства, как выяснилось, не являлись залогом простого, немудреного житейского счастья. С последним как-то всегда получалась напряженка.
Кравцов дотелепал-таки до другого берега, причем, ему сразу же захотелось пойти назад. Чтивший во всем порядок и здравый смысл, он с досадой признавал бесцельность своей прогулки. Просто наказание какое-то эти выходные! Рыбалку он не жаловал, водку сдуру не пил, а с женщинами вообще выходила загвоздка. Зато с тоской — никакой.
Кравцов хотел пить. Вино, чья-то там «кровь», несмотря на изысканность форм сосуда и живописную этикетку, сильно смахивало на бормотушку, которую он хорошо запомнил со студенческих лет. Только тогда все было по-честному: и бутыль — танки не пройдут, и нашлепка на ней — проще разве что глумливая записка «пива нет!» Покупал — отдавал себе отчет, что именно. И не было места для униженности и оскорбленности. А сейчас? Такое впечатление, что надуть — для производителя дело чести. Тебе же остается только прикидываться, что зубная щетка на веревке — это Шарик на поводке.
Прикидываться Кравцов не желал. Но и отстоять свои права потребителя не умел, впрочем, будучи в этом не одинок. Вот поэтому и хотелось пить.
Вступило же в голову позавтракать с вином! Этакий канарский синдром. Гастрономический праздник явно не удался: хотелось неким образом ознаменовать воскресный день, а вот фантазия и привычка экономить, как всегда, подвели.
Он потоптался на месте, соображая, где можно побыстрей решить хотя бы эту свою проблему. В поле зрения попал размалеванный нагловатой рекламой уличный киоск, одинокий в радиусе трехсот метров. Через пару минут чуть запыхавшийся Кравцов сунул голову в окошко:
— Минералка есть?
— Конечно! Вам какую?
Девушка весело смотрела на него, как если бы он был мальцом-несмышленышем.
— Ну... — замялся враз смутившийся Кравцов,- на ваш вкус...
— А вдруг с вашим не совпадет? — продолжала улыбаться девушка.
— Тогда напишу в жалобную книгу,- нашелся он.
— А у нас такой нет! Есть только книга благодарных отзывов.
Кравцов внутренне поморщился и уже готов был отредактировать вслух киоскершу, но вовремя удержался, да и расхотел вовсе, потому что девушка так озорно улыбалась, что он аж сам повеселел, а это было достаточно редкое, а потому дорогое для него состояние.
— Ну давайте рискнем, а за благодарностью дело не станет,- улыбнулся он, разглядывая лицо напротив. Хорошее лицо, простое, открытое. У него такого нет, это точно. Его лицо совсем отвыкло быть простым. Кравцов взял пластиковую бутылку из рук девушки и ненароком коснулся ее руки. На некоторую долю секунды. И обомлел. Выстрел нежности — вот чем было прикосновение чужих пальцев. Нет, не нежность как чувство — чего ей вдруг воспылать?! — и не качество кожи, а нежность — свойство постоянное, привычное состояние — вот каким свидетельством было это кратчайшее касание. Или он чего-то надурил себе. Да нет же — ощущение было совершено точным, ненадуманным — да он бы и не успел надумать! От неожиданности он вот даже чуть минералку из рук не выронил, что не осталось незамеченным, и отчего она еще больше развеселилась:
— Вроде бы не с похмела. Значит от волнения, да?
— Да! — как дурак брякнул Кравцов, и девушка расхохоталась — да так заразительно, что он и сам покатился, уже не стесняясь действительно своего стеснения.
— Да вы пейте, пейте! А то на том берегу ларьков близко нет.
Обана! Интересно... Кравцов мигом взял себя в руки и осведомился, глядя ей в глаза:
— Вы что, следите за мной?
— Ага! Товарищ майор поручил! — снова заразительный всплеск хохота. — Просто отсюда волей-неволей на мост смотришь,- пояснила она, успокоившись,- а по мосту вот такие как вы нечасто ходят.
— ?
— Да просто Вы всегда по выходным здесь гуляете. Я Вашу походку уже издали узнаю.
У меня есть походка? — подумал Кравцов. Впрочем, сейчас не об этом.
— Стало быть, я уже давно на крючке?
— Ну, с месяц — так точно. Только раньше на Вас светлый пуховик был, а теперь вот куртка кожаная.
— Раньше холодно было,- зачем-то пояснил Кравцов.
Ему вопреки заведенному правилу не уподобляться записным ловеласам, машинально заигрывающим с молоденькими продавщицами, не хотелось прерывать этот веселый разговор. Тем более, что, оказывается, они были некоторым образом знакомы. И потом — он все еще не мог оправиться от внезапного и мощного ощущения, которому не находил сравнения с чем-либо из перечисленного им ранее. Исследователь по натуре и профессии, он не мог просто так зафиксировать явление и пройти мимо. Не хотелось ему идти мимо. Уходить ему не хотелось.
Он потягивал минералку, не находя повода остаться, и услышал:
— Мама, это папа?..
Громкий шепот исходил из нутра ларька, куда снаружи не достигал взгляд.
— Нет, Лизонька... Ты рисуй, рисуй... — ответила девушка, тоже понизив голос.
Сейчас Кравцов чувствовал, как в упор смотрят на него детские глаза, видимо, распахнутые во всю свою мочь. А еще вдруг почувствовал — понял, что настал в жизни момент, который надо прожить так, чтобы потом не было мучительно...
Он не знал, правильно ли он поступает, но поступил так, как захотел в этот момент. А именно — мягко отстранив рукой продавщицу, заглянул в окошко:
— Ну, здравствуй! — сказал он почти наугад, прежде чем разглядел девочку, действительно смотревшую на него во все свои, кстати, просто огромные глаза.
— Здравствуй...
— А я знаю, как тебя зовут.
— Как?
— Лиза. Правда?
— Правда.
— А меня Коля... Николай!
— Коля!
— Договорились! А я еще что-то про тебя знаю!
— Что?
— Что ты любишь гулять.
— Да.
— И что тебе надоело сидеть в ларьке в такую хорошую погоду. Правда?
— Правда!
— А еще я знаю, что ты любишь кататься на каруселях.
— Только страшно!..
— Ну это когда одна. А со мной не страшно. Правда?
— Правда!
— Ну тогда выходи сюда и пойдем кататься. Давай-давай! Шевелись!
Девочка, радостно улыбнувшись, робко посмотрела на мать:
— Мама, можно?
— Можно, можно! Правда, мама? — он решительно взглянул на девушку. Ну скажи, мама!
— Можно,- серьезно ответила она.
И он увидел совершенно другое лицо — лицо сильной женщины, принимающей решение, может быть, вопреки собственному желанию.
Лизе было годика четыре на вид, насколько мог судить неопытный в этих вопросах Кравцов. Она казалась странным образом знакомой ему. Оттого, наверное, ему было легко общаться с ней — к своему собственному удивлению: он всегда считал себя и считался нелюдимым.
Девочка уже стояла рядом, поправляя наскоро нахлобученную шапочку и неотрывно смотря ему в глаза. Кравцов, продолжая удивляться себе, произнес:
— Мама, скоро нас не жди. У нас выходной, как-никак. До закрытия заведения (он кивнул взглядом на то место на стекле, где был выведен режим работы ларька) вернемся. Ты нам веришь?
— Верю,- так же серьезно ответила девушка.
— Ну, пошли! — повернулся он к Лизе. — Давай руку!
— Пошли! — и девочка вложила свою ручку в его ладонь.
Кравцов снова остолбенел. Невероятное, восхитительное ощущение нежности, которым он мог теперь наслаждаться не какое-то скупое мгновенье, а хоть целый час, да хоть два или сколько нужно будет! А ему будет нужно...
Он тихонько сжал ее пальчики, как бы приободряя ее, а на самом деле себя перед совершенно непривычным делом: мол, все будет хорошо! И, похоже, из них троих никто в этом не сомневался.


— А вот и мы! — произнес, смакуя банальность, раскрасневшийся Кравцов три часа спустя, подлетев к ларьку с Лизой на руках, которая в свою очередь держала воздушный шарик размером чуть поменьше ее самой:
— Мама, это тебе!
Лицо девушки было бледно, но спокойно.
Она смотрела то на дочку, то на Кравцова непонятным ему взглядом, не двигаясь с места и ничего не говоря.
— Мама, а мы завтра на машине поедем! Озеро смотреть! — трещала Лиза, уже вспорхнув в ларек с другой стороны.
— Так ведь завтра же понедельник,- тихо сказала девушка, все так же смотря в глаза Кравцову.
— Ну и что?! Я могу... Я хочу отпуск взять! — сказал он со всей решимостью.
— Зачем?..
— Зачем? — переспросил Кравцов. — Ну, наверное, затем, чтобы ребенок получил новые впечатления. Разве это не серьезная причина?! — закончил он с напористостью.
— А когда ребенок надоест, что тогда?..
Кравцов, не заботясь о том, как выглядит, просунулся насколько мог внутрь, оставив за окошком периферию своего тела, и с чувством пояснил:
— Если б ты знала, как я сам себе надоел!! Так что Лиза меня просто не сможет переплюнуть!
— А что будет потом?..
— Потом?.. Ну, наверное, потом будет совершенно логичным, если Лиза больше никогда не спросит, кто ее папа...
Они уперлись взглядами друг в друга. Кравцову не составляло это труда. Ему вообще было непривычно легко и просто. И это обстоятельство только увеличивало его уверенность. Все происходило само собой — он просто не мешал себе, вот и все.
— Но ведь ты даже не знаешь, как меня зовут,- наконец сказала она, не меняя взгляда.
— Ты прости, конечно, но теперь это такая мелочь, что и говорить не о чем,- улыбнулся он. — Впрочем, если уж очень хочется, то скажи.
И задиристо сощурился.
— Ирина,- ответила она и тихонько рассмеялась. И он увидел, какое напряжение вытекало сейчас из нее, совсем обессиленной.
У Кравцова аж в горле запершило.
Шея затекла от неудобной и наверняка комичной позы. Он вынырнул из ларька и сразу вынужден был признать, что стал объектом пристального внимания уже порядком скопившихся клиентов, частью весьма раздраженных. И произнес, обращаясь ко всем им сразу:
— Простите, люди добрые, но мы экстренно закрываемся, скажем так, в силу форс-мажорных обстоятельств.
Потом вошел в ларек и собственноручно опустил забрало над окошком. Теперь они втроем оказались вместе в замкнутом пространстве. И это сразу изменило ситуацию. Стало уютно по-домашнему.
Лиза, за все это время не перебивавшая взрослых, своими огромными глазенками наблюдала за происходящим, словно боясь чего-то спугнуть. А Кравцов уже ничего не боялся. Он никогда так не боялся. Он протянул Ирине руку словно для рукопожатия, символически завершающего некое соглашение. Чуть помедлив, она протянула свою...
— Это действительно абсолютно неважно,- продолжил Кравцов прерванные объяснения. Другую руку он протянул Лизе, и она тут же ответила ему тем же. — Неважно, потому что вот это — (он слегка потряс их руки) — одно и тоже, только поделенное надвое. Нет! Умноженное!
Ирина, не высвобождая руки, покачала головой, улыбнувшись грустно и снисходительно одновременно. А потом сказала:
— Не дай Бог, ты ее обманешь.
— Он не даст,- мягко ответил Кравцов,- и я тоже постараюсь.
— Наверное, это промыслительно,- вздохнула Ирина.
— Наверняка! — поддакнул умный Кравцов, не вполне поняв, о чем речь. И словно по сигналу заговорила Лиза:
— Мама, а почему ты меня обманула, что это не папа?
— Я не обманула, доченька. Я просто сама не сразу узнала...
...Была весна. Впрочем, могло быть любое другое время года.

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: