ГлавнаяСтатьиЕдиница измерения. Отсрочка (рассказ)
Опубликовано 7.02.2017 в 11:14, статья, раздел Слово, рубрика Читальный зал
автор: Андрей Колодин
Показов: 315

Единица измерения. Отсрочка (рассказ)

Книга Андрея Колодина «Единица измерения» в своем бумажном виде появилась в нашей редакции как подарок автора. Прочитав ее, что называется, от корки до корки, мы сочли необходимым по собственной инициативе расширить читательскую аудиторию доступным нам способом. Получив на то согласие Андрея Ивановича, предлагаем и вам, уважаемые «подписчики» интернет-журнала «Область культуры», разделить с нами впечатление от прозы и стихотворений, вошедших в этот сборник, ставший своеобразным авторским творческим отчетом. К тому же, как выяснилось, книга оказалась заведомым раритетом – первой и пока единственной в стране, где литературные тексты иллюстрированы авторскими фотографиями. Напомним: А.И.Колодин – основатель и художественный руководитель хорошо известного в нашем городе Дома творческой фотографии «МЫ» имени Александра Овчинникова.

Об авторе

Андрей Иванович Колодин родился в 1952 году под Ленинградом в семье офицера Советской Армии. В возрасте четырех лет становится новгородцем, считает это счастливым обстоятельством в своей жизни. Здесь, в Великом Новгороде, происходило его профессиональное и творческое становление: работа журналистом в газетах и на телевидении, литсотрудником в писательской организации. Здесь же произошло его воцерковление, «предсказанное» им самим в своих ранних произведениях.

«Единица измерения» - это сборник, который включает в себя повесть «Причуда», рассказы, миниатюры и стихи разных лет, большая часть которых ранее не публиковалась. Книга иллюстрирована авторскими фотографиями.

ОТ АВТОРА

Моим детям:

Ивану, Летиции, Марии, Полине.

Посадить дерево, построить дом, вырастить сына – это не вполне о Вашем покорном слуге. Дерево, правда, сажал – еще в школьные годы. Надеюсь, прижилось. Сына еще не вырастил, однако уже растет, долгожданный! С домом все гораздо сложнее оказалось… (хотя «дом» и «жилплощадь» - все-таки не одно и тоже). Ну вот и подумалось: пусть вместо дома будет эта книга в наследство детям (а равно и внукам, точнее – внучкам – их уже тоже четверо!).

Может, кому-то эта замена покажется неравноценной. И все же, думается, написать книгу ничуть не проще, чем поставить дом – сил уж никак не меньше отнимает… Кстати, и писалась эта книга практически всю жизнь: тексты, составляющие ее содержание, охватывают период в сорок лет. Для отдельно взятой человеческой жизни – не так уж и мало, согласитесь. Вот почему так перемешаны здесь бытовые реалии – признаки разных десятилетий на стыке веков.

В этой связи любопытное наблюдение самого автора, рискнувшего помесить в одной упаковке, скажем, стихотворение из юности и рассказ, родившийся незадолго до выхода в свет книги, которую Вы сейчас раскрыли: они словно и не отличаются по известным возрастным меркам творчества. Видать, так и не удалось решительно повзрослеть за все эти годы… Обстоятельство, пожалуй, настораживающее. (Хотя вот детей, а паче того – внучат оно определенно устраивает).

…Так о чем же эта странная книга? Да все о том же – о жизни, о прожитой и непрожитой. Как, впрочем, у всех… Но только не придуманной! Ибо самые буйные фантазии имеют своей основой самую что ни на есть конкретную реальность.

И с этим ведь не поспоришь, правда?..

Ваш А.И.Колодин,

отъявленный реалист.

Герои произведений Андрея Колодина, вошедших в настоящий сборник, все без исключения находятся на «нейтральной полосе», застигнутые необходимостью принять, может, самое важное в жизни решение. Ситуация, безусловно, знакомая каждому человеку, для которого «смысл жизни» - не пустые слова. А поскольку таковых – нас! – большинство, то дело за малым: определиться с «единицей измерения» этой самой жизни…

Отсрочка

(рассказ)

Слова не растворялись на языке. Колючими крошками еще недавно мягкого хлеба они царапали горло, отчаянно пытавшееся произнести что-нибудь внятное. Получалось непривычно глупо — отрывисто и почти бессвязно. Ощущение было совсем не знакомым, если принять во внимание, что общаться с аудиторией всегда было делом несложным. Привычнее был азарт, с которым плелась словесная импровизация.

Неужели нечего сказать?! Именно! Нет, не говорить вообще, увлекаясь собственно процессом речи, а сказать. То есть, не отмахиваясь от намеков совести, поведать о чем-то с удельным весом, достаточным для повода толковать об этом. Короче, не было серьезного основания для того, чтобы открыть рот. Вот он и открывался с таким трудом, что сознания хватало только на то, чтобы на этом и сосредоточиться.

И приходило простое, потому что честное, решение — замолчать. Наконец оно созрело до стона, и он замолчал. Прямо на вершине этого стона. И проснулся, слава Богу.

Рядом спала, не прервав тихого похрапывания, его жена — его вчерашняя студентка. Спала и похрапывала упоенно, как малое дитя, еще не видевшее кошмарных снов. В сущности она и была — так и осталась — ребенком. «Взял» он ее в том самом возрасте, который м очаровал его своей опасной близостью с детством. По счастью, она больше уже не повзрослела, выйдя замуж. За него, то есть. Иначе, окрепнув умом, непременно поняла бы, что ему уже честнее стонать, чем произносить что-нибудь веское.

Вот такая гармоничная пара! В смысле, два сапога... На том гармония и заканчивалась, уступая место безвкусной привычке.

Ему уже давно было неинтересно с ней. А она, похоже, не была склонна к самоанализу. Ну а если бы невзначай озадачилась, то ему пришлось бы туго: все, что он ей мог дать, он уже дал. Больше было нечего, если уж... «крошки в горле»...

Он смотрел, как слабо вибрируют ее губы, слушал звук, издаваемый этой вибрацией, и никак не мог определиться в собственном чувстве к ней. Легче было признать, что вообще не было никакого чувства.

Хотя нет, было. Весьма даже острое. Но не к ней — к собственному желудку. Жутко захотелось чего-нибудь пожевать. Пусть даже хлебных крошек, застревающих в горле. Но вставать было лень. А вернее, мучительно. Еще не производя никакого движения, он хорошо ощущал полную разбитость во всем теле. Словно после изнурительной работы.

Изнурительной работой был сон. Как выстраданное откровение. И у него не было пока никакого представления,как им распорядиться.

Зажевывая глазунью мягким хлебом, он получал мстительное удовольствие — заглушал неприятный осадок от сна.

Дверь кухни, которую он предупредительно закрыл, внезапно отворилась, так что он даже поперхнулся от неожиданности. Она стояла в своем коротеньком легком халате, отмеренно запахнутом ровно настолько, насколько можно рисковать. На лице застыл полувопрос-полунедоумение.

— Ты чего? — наконец спросила она с каким-то легким нажимом.

Неторопливо прожевав и проглотив то, что было во рту, он, легко спровоцированный ее интонацией, несколько вкрадчиво произнес:

— Твой вопрос застал меня врасплох: надо хорошенько обдумать ответ.

И поспешно добавил, заметив, как нехорошо изменилось выражение ее лица:

— Вообще-то, с добрым утром...

— Вообще-то, да... — сказала она, выключив голос. Потом как-то непривычно изучающе посмотрела на него, после чего, выключив и взгляд, неспеша повела бедром, разворачиваясь.

— Я еще посплю... — обронила она уже через плечо.

Есть ему враз расхотелось. И еще он почуял нарастающий приступ негодования где-то там, под ложечкой. Почему-то оскорбительным показалось ему ее поведение, хотя фактически придраться было не к чему. Тем больше его и распирало. Впрочем, сам же и полез в бутылку — а чего ради?

Он не на шутку разозлился на себя, на нее и на яичницу заодно. На яичницу, кстати, больше всех. За то, что этот холостяцкий завтрак с ее легкой руки как-то так спокойно стал бессменным в меню по утрам.

Даже обрадовавшись реальному поводу, он позволил себе дать волю раздражению:

— Хоть бы раз мужу завтрак приготовила, а то меня скоро обсыпит от яиц! — крикнул он ей вслед, радуясь тому, что жене нужно будет сейчас оправдываться. Но в ответ — тишина.

Помедлив секунду-другую, он отшвырнул тарелку, чудом не слетевшую со стола, и медленно, лелея свой гнев, прошел в спальню.

Она спала в вызывающе беззаботной позе. И если бы не знакомое слабое похрапывание, он бы не сомневался, что она притворяется.

Он стоял и тупо смотрел на жену. Это же надо так дрыхнуть! Если и есть у нее какой-то ярко выраженный талант, так это потрясающая готовность засыпать крепким сном, только касаясь головой подушки. Хотя это не вполне справедливо — отказывать ей в других достоинствах, подумал он, отслеживая упругие линии точеного тела, внятно проступавшие сквозь полупрозрачную ткань. Эта магия действовала на него все еще сокрушительно. И он прощал ей что угодно, начиная с глазуньи.

* * *

— Короче, я-то тебе какой советчик? Сам знаешь, что в таком деле любой совет глупым будет.

— Это почему же??

— Да потому! По той, видишь ли, простой причине, что еще Дюма устами своего Атоса сказал, что люди, как правило, испрашивают совета отнюдь не для того, чтобы им воспользоваться.

— Это у французов, может, так. Я же тебе по-русски все разложил... А-а-а! Понял! Русский менталитет: ты просто боишься взять на себя ответственность, давая совет.

— Ну... Не без этого. Кто я такой, чтобы тебя наставлять в том, в чем ты и без меня прекрасно разбираешься?!

— Ты — друг. А если бы я разбирался прекрасно, я бы к тебе не приперся в свой благословенный, между прочим, первый за месяц выходной.

Он уперся глазами в друга. Так они некоторое время и сидели, давая возможность стенным часам сыграть свое соло. Потом он протянул через стол руку и сказал:

— Спасибо тебе, старина!

— Вот те здрасьте! Ну уж извини, тут уж, знаешь ли, ты хватил. Благодарят, обычно, по поводу, а у тебя, видит Бог, его нет.

— Бог видит... Он, конечно, видит, что... добрый ты мужик! Мне вот до тебя никогда не дотянуться...

— Ну, слушай, ты уж околесицу понес! — почти серьезно осерчал друг. — Тебе бы выпить надо несильно да выспаться. Да вот у гостить тебя...

В это время щелкнул замок входной двери.

— Кого еще там нелегкая принесла? — насупился друг, расплываясь потихоньку в улыбке.

На пороге кухни появилась хозяйка дома с пакетами в руках. Он радостно приветствовал жену друга, от души намяв ее в объятьях под басистый аккомпанемент: «Ну будет, будет! Вещь попортишь!»

Она в своей обычной манере принялась бесперебойно трещать, расспрашивая, как у него жизнь, и, не дожидаясь ответа, сочными мазками рисовала ситуацию на рынке, откуда только что вернулась.

— Ну хватит! — напускно сурово осадил ее муж. — Вот ведь автомат Калашникова! Кыш вот давай! Видишь — мужики делом занимаются!

— Ну да: когда, значит, мужики лясы точат — это дело, а когда, неровен час, бабы...

— Да он у тебя всегда неровен! Да замолчишь ты, наконец?!

Она эффектно отвернулась от мужа и говорила теперь, обращаясь уже только к гостю.

— Не понимаю, как ты ладишь с этим хамом! Говорят, скажи мне, кто твой друг... Нет, ты явно подпортил афоризм.

— Да ладно уж! Хамство-то — фальшивое. Это ж он так любит тебя.

— Ага! Значит, если сильно любит, то может и по зубам съездить?

— Так ведь это ж как раз по правилу: если бьет— значит, любит. Так на Руси, вроде бы, повелось.

— Эх! — сокрушенно вздохнула она. — Надо было за француза выходить...

— Французы — народ хоть и деликатный, но безответственный в амурных делах: им наш менталитет не сдюжить, мы тут без тебя как раз это обсуждали, — веско возразил муж. — Так что, будь на моем месте француз, он бы с тобой на втором месяце рехнулся. Считай, тебе повезло, что у тебя я, — довольно закончил он.

— Вот этим всегда и заканчивается: меня всякий раз принуждают признать, что я счастлива.

Она изобразила на лице тихое, кроткое счастье. Он расхохотался, с удовольствием рассматривая, как эти двое не бранятся, а тешатся. И если б не быть в курсе проблем этой семьи, можно было бы подумать, что это на редкость беззаботная пара, перманентно пребывающая в состоянии праздной безмятежности. Но это было совсем не так, уж он-то знал. И про то, как нелегко создавалась эта семья, не одобренная никем из близких, и про то, как в прямом смысле кулаками пришлось его другу защищать свое право на семейное счастье, и про серьезную разницу в возрасте супругов, причем прямо противоположную его собственной ситуации, и про их смирение перед неизбежностью коротать свой век без детей. Он не просто любил своих друзей — он их глубоко уважал. Потому и бывал в этом доме, сказать по правде, когда нужно было получить поддержку, так как это были сильные люди.

Хозяйка, между тем, опорожняла пластиковые пакеты, приговаривая:

— Слава Богу, вовремя поспела. А то бы этот бирюк голодом заморил тебя. Он же глазунью себе сам не приготовит, чаю не согреет — не то что накормить кого-нибудь. Пузыри пускать мастер, щеки надувать да брови супить — на людях-то — а сам вымер бы без меня, динозавр! Да что вы, мужики неотесанные, без нашего брата женщины можете?!

И она решительным движением водрузила в середину стола литровый тетрапак с красным сухим вином.

— Вот за что чту ее, так это за смекалку: это ж надо так чутко чуять желание мужа!

Его друг грубовато-нежно обнял сзади жену.

А он подумал про упомянутую ею яичницу. Выходит, он более самостоятельный, чем его друг. А что еще, кроме этого, выходит? На этот вопрос отвечать не хотелось.

* * *

«Я не умею жить!» — простонало в душе в тот момент, когда он поднял глаза к небу, внезапно сокрушившему его своей красотой. По-осеннему пронзительно голубое, оно было украшено щедрой россыпью перистых облаков — словно по случаю какого-то праздника, участником которого он не был.

Он стоял, задрав голову и раскрывши рот, не смущаясь тем, какое впечатление мог производить на окружающих. Стоял, смотрел, наслаждался нестерпимым величием, от которого задыхался, не в силах уместить его ни в душе, ни в сознании.

Что это?! Что за откровение?! Как будто его все это время держали в глубокой темной яме, куда не проникал ни единый луч света. Или — Света... А впрочем, почему «держали»? Не он ли добровольно спрыгнул в эту яму, которую сам старательно и выкопал для себя?

Что-то происходило сейчас в нем, что-то важное, что необходимо было немедленно понять, потому что любая отсрочка чревата дурными последствиями.

Отсрочка! Вот это он только и понял. Он жил по отсрочке. Которая, видимо, заканчивалась, и уже надо было принимать решение. Вот только, какое — он не понимал и пугался своей непонятливости, отдавая себе отчет в том, что ошибаться никак нельзя.

Оторваться от неба было тяжело. Он и сделал бы это нескоро, если бы не затекшая шея. А когда опустил голову, первое, во что уперся взгляд, было сплошной серостью. Именно такого и никакого другого цвета был асфальт.

—Дяденька, достаньте шарик! — девочка смотрела на него как на свою последнюю надежду. Он перевел взгляд туда, куда указывал ее пальчик. Шарик застрял в нижних ветках березы и рискованно покачивался при легком дуновении ветерка. Он поспешил на выручку и, подпрыгнув что было сил, ухватился за самый кончик ниточки. Потом, не на шутку испугавшись, что сам выпустит шарик из рук, поспешил передать его хозяйке, предупредительно обмотав нитку вокруг маленькой ладошки.

— Большое спасибо! — услышал он совсем рядом. Обернувшись, он увидел молодую женщину, а точнее — распахнутые настежь глаза, в которых, похоже, всегда отражалось небо.

Он просто оторопел от такого дива.

— Мама, правда дядя какой молодец? — прозвенел колокольчик.

— Правда! — отозвалась женщина.

— Дядя до-о-обрый, правда?

— Конечно добрый, доченька!

— Ну, не совсем так, — неловко промямлил он и уж совсем некстати добавил: — Извините!..

Потом, вконец растерявшись, неуклюже развернулся и припустил в глубь парка, словно желая поскорее затеряться там.

— До свидания! — проводил его звонкий голосок, отчего он вообще втянул голову в плечи.

Он шел размашистым шагом, расстегнув на ходу плащ, потрясенный двумя мощными впечатлениями дня, которые слились воедино в изнывавшей от серого цвета душе, не знавшей, оказывается, элементарного — радости.

Продолжение рассказа читайте в субботу, 11 февраля.

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: