ГлавнаяСтатьи"КАРАМЗИН. ПОРТРЕТ ДУШИ И СЕРДЦА" - Премьера в театре Достоевского глазами филолога
Опубликовано 26.09.2016 в 08:06, статья, раздел Слово, рубрика Филологический взгляд
автор: Татьяна Шмелёва
Показов: 969

"КАРАМЗИН. ПОРТРЕТ ДУШИ И СЕРДЦА" - Премьера в театре Достоевского глазами филолога

Еще только увидев афишу и потом побывав на пресс-конференции, посвященной открытию сезону и премьере «Карамзина», я все думала: прекрасно, что наш театр взялся отметить 250-летие со дня рождения Николая Михайловича, но разве это театральный сюжет?

Показать, как человек сотворил себя и изменил, выражаясь научно, общественно-языковую практику? Сформировал читателя отечественной литературы и прессы (тогда это было невиданное дело)? Открыл новые возможности русского языка? Придумал, как читатель может участвовать в жизни литературного журнала? Как писатели могут коллективно, опять же современно выражась, реализовать литературные проекты? Наконец, как человек, перечитав сотни рукописей, «переварив» в себе всю историю отечества, мог написать об этом так, чтобы все читали исторические книги? Как это можно показать? Ведь и огромная внутренняя работа, и интеллектуальный труд, и исторические размышления – не динамичны, не зрелищны, не театральны… Я даже осмелилась сформулировать это в вопросе на пресс-конференции, на что автор сценария и режиссер спекталя Александр Черкашин сказал: «А вот и посмотрите…»

Что же показал спектакль? Первое его достоинство: спектакль оказался динамичным, что обеспечила в первую очередь организация сценического пространства, которую можно назвать полицентричной. Восходящий помост в центре, завершающийся экраном, «выгнутый» мостик слева (который так замечательно был повторен, «срифмовался» однажды на экране частью реального пейзажа), стул и какая-то негромоздкая мебель справа – всё это позволяло перемещаться действию в разные точки сцены и так управлять вниманием зрителя, не выпуская его. Во всяком случае, я постоянно была вовлечена в происходящее на сцене, да и зал не подавал сигналов невнимания.

Безусловным достоинством спектакля кажется мне и его выход за пределы классической театральности: уже названный экран, на котором не только изображение, но и видео, музыка, монтажность спектакля – это создавало эффект его кинематографичности. Это становится неудивительным, когда прочитаешь в программке имя Виктора Григорьевича Смирнова, автора множества книг и сценариста фильмов об истории и культуре Новгорода.

Мою признательность постановщик спектакля вызвал, когда стало понятно, что здесь не будет костюмированного представления, и Карамзина никто не будет «изображать». Всего восемь актеров выходили на сцену в современых костюмах и знакомили нас и разными личностями, связанными с Карамзиным, и его героями. Так, можно думать, была обозначена дистанция: мы говорим о Карамзине – с позиций сегодняшнего дня, сегодняшним языком и выразительными средствами, в том числе техническими.

Но эта культурная дистанция, как мне кажется, не всегда была выдержана. Так, в спектакле мне показался избыточными цитаты с восторженным отношением к Карамзину. Восторг не «передается воздушно-капельным путем», его надо почувсвовать самому, а для этого надо показать героя вызывающим восторг (который я по отношению к Николаю Михайловичу я разделяю вполне и беспокоилась за своих юных соседей по театральным креслам). Баланс предъявления героя и приведения чужих мнений о нем можно было выстроить как-то иначе – это мое, подчеркну, впечатление. Из-за перевешивания мнений спектакль иногда превращался в «парад цитат», что вредило его театральности, которую и так сложно было выстроить на этот материале. А вот отрицательные суждения о трудах Карамзина, мне кажется, были уместны и важны: они показывали контекст его творчества, многоголосие оценок – и тут просматривала эпоха.

И мне показалось недостаточно сигналов о том, что речь идет о ВОСЕМНАДЦАТОМ ВЕКЕ. Да, было сказано про 250 лет, но это мало. Ведь то, что нам кажется естественным, само собой разумеющимся и даже устаревшим, в восемнадцатом веке было открытием, и открытия эти совершал Карамзин. Например, сцена как бы из «Бедной Лизы» отдавала дурной театральщиной, и поразило современников – не то, что она утонула в пруду, а то, что была крестьянкой. В сословном насквозь обществе того времени любовные переживания еще вычитывались в основном в иностранных романах, а тут – русская крестьянка!

Неисторичным мне показался эпизод о заслугах Карамзина перед русским языком. Это очень сложный вопрос, напомню, что Пушкин, который начинал литературную биографию как решительный карамзинист, позднее столь же решительно отвергал манерность, салонность – одним словом, неестественность литературного языка Карамзина. А предложение зрителям послушать текст восемнадцатого века, спросить «Вы что-нибудь поняли?» и потом захохотать и воскликнуть «А как прекрасен наш язык!» – извините, но это примитивно и малокультурно, честное слово. Ну хотя бы учитывая то, что мы не говорим языком Карамзина и современный язык не всегда можно понять. Но это небольшой эпизод, на который обратила внимание, может быть, только я: как-то ёкнуло мое лингвистическое сердце.

В связи с монтажностью спектакля вспоминаешь его отдельные линии и эпизоды. Мне показалось, хорош был Карамзин в исполнении Всеволода Чубенко. Тут я могу смело сказать, что все мои подозрения о нетеатральности карамзинской биографии и его дел – были развеяны. Драматургия мысли, поиска решений – всё это было на сцене. Это большая творческая удача. Единственное, что меня несколько смутило, это некоторое комикование в европейских сценах: какие-то карикатурные европейцы, да и Карамзин в этих эпизодах какой-то неловко обороняющийся, а не напряженно заинтересованный в познании Европы и европейской культуры, каким он выступает в своих «Письмах русского путешественника».

А вот сцена детства, сыгранная юным актером, внесла особую трогательную ноту в спектакль, хотя она была как-то неожиданна и не мотивированна, как мне показалось, но смогла информативно и эмоционально расширить образ писателя.

Конечно, как короля играет свита, так все остальные персонажи (в исполнении всего семи актеров) «играли» его в этом спектакле. Так, женщины карамзинской жизни – и его «сердечный друг» Плещеева, и дочь, и Екатерина Андеевна создавали интересный и, я бы сказала, тактичный фон для главного героя. Анатолий Устинов во всех своих ролях был необычайно выразителен и точен. Ему, как кажется, очень удалась эта самая историческая дистанция. Играть московского князя времен покорения Новгорода, быть патетичным и ни разу не сорваться в фальшь – это доступно большому мастеру и человеку большой культуры. Вобще эта сцена получила эффектной, видимо, не только благодаря слову Карамзина и мастерству актеров, здесь, мне кажется, свою роль сыграла прямота обращения к новгородцам – зал буквально

замер...

Вообще новгородские акценты – и словесные, и визуальные – делали спектакль доверительным и убеждающим. И зал, как мне показалось, был расположен и благодарен. Интересно, как спектакль будет воспринят на родине Карамзина, куда, как мы знаем, театр уже получил приглашение?

Подводя итог своих впечатлений от спектакля, скажу, что в целом он воспринимается как значимый культурный жест и вызывает эмоцию горячей признательности. И то, что у меня появились и некоторые критические ощущения, подтверждает эту значимость и в то же время говорит о том, что театр ищет новые пути воздействия на зрителя, формирует новую театральность, которая, хочется надеяться, проявится не только в этом спектакле.

Еще раз хочу подчеркнуть, что как человек с филологическим образованием, я шла не узнать о Карамзине, а почувствовать, как его представляет наш театр. И это мне понравилось, хотя я не испытала, как понятно из этого текста, безоговорочного восторга. Разве только за этим мы идем в театр?

Т.В.Шмелева

доктор филологических наук, проф. НовГУ

Фото из архива театра.

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: