ГлавнаяСтатьиХапец (эссе про СССР)
Опубликовано 9.11.2018 в 14:40, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Сергей Брутман
Показов: 94

Хапец (эссе про СССР)

120 человек уже забылись невинным сном — если можно назвать невинным сон после ужина с гороховой кашей.

К счастью, мне не обязательно находиться в гуще ночных событий: сегодня я дежурю по роте, на моём рабочем месте — в коридоре — тише, чем в спальном помещении, и пахнет тут только гуталином и мокрыми шинелями.
Я комкаю в кулаке серый картон сигаретной пачки. К ладони липнет труха дешёвых сигарет «Аврора». Дневальный на тумбочке помочь не может: некурящий.
Со стенда в коридоре щурится Ленин.Владимир Любаров

Рассказывают, что Ленин бросил курить, чтобы не зависеть от этой потребности.
Дело ведь даже не в томлении — маетном, почти любовном — которое настигает обессигареченного, не в тяжести за ушами и зуде в районе миндалин, — а в ощущении ужаса, которое предшествует всем этим физическим неудобствам и оказывается сильнее их. Это — ужас выброшенного на необитаемый остров. Или запертого в карцере без окон. Нет, хуже, хуже... Вообразите, что вы просыпаетесь — и не можете пошевелить ни рукой, ни ногой, и даже голоса у вас нет, чтобы позвать на помощь, и вы пытаетесь представить, каково будет годами жить этакой тыквой на грядке. Страх беззащитности — вот что грозит курильщику.

Мы закуриваем ночью, выходя из дома в чёрную неизвестность. Мы закуриваем на просёлочной дороге — заменяя себе беседу с попутчиком, за которой путь казался бы короче. Закуриваем над чистым листом бумаги. Заканчиваем сигаретой ссору и любовную схватку.
Сигарета — всего лишь скверная, но сильная привычка. Крепкая ниточка, которая возвращает тебя к пойманному когда-то вдохновению, к обычному миру... к тебе самому.
Иногда достаточно знать, что сигареты под рукой. Закуривать уже не обязательно.
Без хлеба можно протянуть дольше.Владимир Любаров

Однажды я сидел на скамейке в скверике, мимо мужчины и женщины несли в авоськах не диковинные тогда бананы, а буханки и батоны — груз, которого обычно не замечаешь, а тут я видел, как авосечные верёвочки врезаются в их бока: такой это был мягкий хлеб... возможно, ещё тёплый... Я уже третий день ничего не ел. На соседней скамейке бабулька крошила толстым голубям французскую булочку, а они ещё фордыбачили, подходили нехотя и отскакивали, и дурацкими своими клювами долбили в прах, вминали крошки в грязный общественный песок. И я подумал, что сейчас, пожалуй, быстрым шагом пойду по аллейке и, проходя мимо бабули, по-воробьиному вырву из её из рук то, что осталось. 

Последний пятак я истратил вчера, чтобы добраться на метро до приятеля, он угостил меня хорошим вином, но обедом не унизил, а попросить еды или денег я не решился, и ещё пришлось пешком возвращаться с окраины.
Грабить бабулю я не пошёл. Просить — тем более. Я закурил. Сигареты у меня были дорогие — я закупился ими ещё до личного дефолта.

Коридор заканчивается турником. На нём как-то ночью пытался повеситься солдат: оборвалась какая-то ниточка, привязывавшая его к дому. Кажется, он был некурящий.
Наверняка некурящий: когда я получил последнее письмо от своей девушки, вышедшей замуж, я просто выкурил одну за другой пяток самых человеконенавистнических советских сигарет «Погарские» — сырых и пахнущих жжёным мусором.
Левее турника — туалет и умывальник. Дневальный ещё не подмёл здесь окурки, которые побросали солдаты, подгоняемые командой к отбою. Окурков много — как много в языке синонимов к этому слову.
Синонимы можно рассортировать. Наверное, чинарики — это самые маленькие, сгоревшие ниже «фирмы» или по самый фильтр, раскуривать их снова — губы сожжёшь.
Бычки — солиднее.

Обратите внимание на новые произведения в рубрике «Читальный зал»

Чинариков особенно много в учрежденческих курилках, где у клерков зарплаты небольшие, а торопиться им некуда. Бычки водятся у автобусных остановок. Много лет спустя, во времена табачного кризиса, мой знакомый, служивший в интеллигентской должности дворника, считал подарком судьбы остановку на своём участке: он там набирал бычков не только на продажу, но и для себя: высушивал табак на самокрутки.
С совестью я в согласии, но не хотел бы, чтобы меня — командира отделения, подчинённым пример, застали.
Оставь докурить, дай дёрнуть — нормальная просьба на перекуре, когда сведёнными работой, дрожащими пальцами пытаешься удержать вёрткий остаток. Оставляющий слегка протирает — из вежливости — влажные края сигареты. Правда, грязными пальцами. Но ведь это — пальцы друга...

Надменно расставив ноги и заложив большие пальцы за неуставной кожаный ремень, оттянутый штык-ножом, я свысока — но пристально — осматриваю ландшафт. Туда, где кто-то некультурно сплюнул на пол, я смотреть брезгую. И копаться в этой россыпи я не стану тоже. Я и так вижу почти целую сигарету, да ещё с фильтром: закурить — важнее, чем накуриться, вот какой-то позёр и закурил перед самой командой «отбой!»...
Наверное, окурок, который я уношу, — это хапец. Потому что я его хапнул и быстро вышел.

Фильтр коричневат и жёсток, но сух. Огонёк зажигалки радостно подпрыгивает в облачке бензиновых паров.
Так давно не курил, что голова слегка кружится. Как от хорошего коньяка. Или от любви.
— Дневальный, подмети тут, — командую я.Владимир Любаров облака

Настенный Ленин щурится осуждающе.
Он вообще не любил зависеть: отказывался от друзей; женат был на фиктивной невесте; не имел детей; Родину любил не больше, чем химик любит свою лабораторию, в которой разбитые пробирки можно заменить новыми.
Он жил (и, может быть, умер тоже) свободным. 

Видимо, поэтому всё, что он делал, пошло прахом.
Нет, человеку надо от чего-то, от кого-то зависеть. Куда мы без ниточек несвободы? На турник?

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: