ГлавнаяСтатьиФоно (эссе про СССР)
Опубликовано 2.11.2018 в 10:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Сергей Брутман
Показов: 76

Фоно (эссе про СССР)

Голливуд, говорите? «Титаник»? И вы не заметили, что это — всего лишь немного пластика, картона и фанеры, и оконца в фанере, и лампочки за ними, и сзади — провод со штепселем?
Маленькому, мне отец так же вот выпилил лобзиком и склеил домик под ёлочку: с оконцем, светившим загадочно, зазывно. Но «Оскара» не получил.

Настоящий «Титаник» — это когда летним днём в ваше до боли в петлях распахнутое окно вдвигается тупоугольная громада, сопровождаемая стайкой радужных бликов и чёрных взблесков, и зависает в воздухе, густом от верёвочных скрипов, глухих черевных стонов и такой-то матери, и опасно покачивается на стропах, и начинает опускаться, вытесняя из небольшой комнаты воздух, солнце — и вас.
Коридор в хрущёвке был так узок и под таким углом надломлен, что только через окно ЭТО могло вторгнуться в нашу жизнь.
Оно всё ещё тяжело дышало и постанывало. Уличные блески стекали на истёртый ковёр с его чёрной шкуры. Оно льнуло к стене и припадало на две короткие лапы — как морское животное, выброшенное на сушу.Охота за красным октябрем фильм 1990

В Голливуде снят военно-морской боевик про злой советский корабль: «Охота за «Красным Октябрём». На самом деле «Красным Октябрём» назывались чёрные громадины, которые сами охотились за советскими детишками, врываясь в их окна и застя им солнце.
Настигнутая «Красным Октябрём» дочка завовощебазой, возможно, плаксивыми гаммами расплачивалась за будущее наследство. Но мы-то вроде были очень небогаты — нам было непросто прокормить это пианино.

Спину прямее. Пальцы, наоборот, круглей: будто между большим и указательным держишь яблочко. Райское — детских размеров — яблочко.
Не держится. Выскальзывает. Прыгает по клавишам. Не по тем. Ломает гамму.
Опять выскользнуло.
Вот, получилось: от до до до и обратно, не споткнувшись. Странно: почему я не чувствую радости от складно выполненной работы?
Ещё раз вскарабкаться до до. Вниз — труднее: знаем, по пожарной лестнице на крышу — тоже легче, когда вверх. Ещё. Ещё. Бессмысленная болтовня этюдов. Черно от Черни. Друг семьи, краснолицый полковник в отставке, рюмки не примет без шутки: «играешь Жульмана и Жопена?» И Жопена. И Шумана, чтоб его.
«Весёлый крестьянин, возвращающийся с работы». Сколько раз нужно сыграть строчку, чтобы её запомнить? Книжную строку я бы давно запомнил, а нотная — бесконечна. Семь глубоких, семь трудных борозд. Чего он такой весёлый, возвращаясь с работы, со своих борозд? Неужели не устал? Наверное, плохо работал.
«Надо больше работать», — говорит учительница. Знатный концертмейстер; уроки по знакомству; говорит о Кабалевском и похожа на Кабалевского, на дочь Кабалевского от Станиславского; кажется, так и родилась с прямой спиной, со стальными пальцами, со стародевичьей сединой. От до до до. От сих — отчёркнуто в нотной тетради стальным ногтем — до си. Пальцы соскальзывают с ледяных клавиш. Чёрные — холоднее: на них я бываю реже. Чёрные — не для начинающих. Мне бы — до до.Гюстав Кайботт - Молодой человек за роялем Young Man Playing the Piano

Пианино не знает о каникулах. Каждое утро в 10. Спину прямо, пальцы круглее, взмах рук — и хлопнула дверь. Значит, бабушка ушла в магазин. Руки на колени. Муха обрадовалась, села осторожно на самое дальнее от меня до. Стало слышно кузнечиков за окном: на дворе трава, воздух звенит в резиновом мячике. Солнце пригрело дальнее до, муха потирает лапки.

Сейчас. Пальцы — как попало, о яблоках не думая. Пусть весёлый крестьянин возвращается с непаханного поля один. О чём разговаривают мои солдатики, пока я сижу с прямой спиной? Какой голос у этой книжки, в синей обложке, а какой — у зелёной? До! До! До! — долдонит деревянный кубик. Чёрные клавиши тоже пошли в ход. Ошибиться не боюсь: никто мне не судья, только я знаю — как надо. Огинский, проститесь с Польшей сами: я с нею и не здоровался. Зато я был у моря. Его голос я знаю.

Я чуть сползаю со стула, чтобы дотянуться до своей любимой педали. Той, которая тянет и длит звук и даёт следующему догнать его и слиться с ним, и вот они рядом, длинные, покачиваются, как водоросли в прибое, струятся. Слышу их, как сквозь толщу воды.

Эта педаль — как стакан с водой для акварели. Помнишь, как зимой пытался рисовать непослушными красками шёпот ёлочных бус, басы и фальцеты шариков, шишек и стеклярусных птиц? Повторим? Припав к волшебной педали, соскользнём по еловым лапам в таинственную гущу ветвей, в мохнатую чащу, на жёлтый зов фанерной избушки... Пока не хлопнула снова дверь: иногда бабушка не верит, что это — задание, урок; урок должен быть прост, как Черни; она пожалуется маме, и мама будет плакать и говорить, что я — неблагодарный.

Мама ещё верит в меня, хотя концертмейстер уже отчаялась, уже передала меня студентам, и на урок я хожу в большой дом, где за каждой дверью играют своё и Шуман-Шуберт-Шопен зависают в лестничном пролёте переливчатым дымным столбом: где-то на первом этаже нажали волшебную педаль и не отпускают.
Я стою с папкой «Для нот», слушаю этого Шушупена и жду, когда освободится моя учительница — беловолосая, будто седая. Она рассказывает подружкам, что стипендия уже кончилась, но вчера мальчикам удалось наловить на ужин голубей, только разделывать их — это ужас, ужас, но скоро ей заплатят за уроки... Генриетта Роннер-Книп Урок игры на пианино
Девушка кормится мною. Сейчас мы будем разделывать Огинского. Пальцы начинают шевелиться в пустоте — и оказывается, что они опять забыли, куда им бежать.
Почему они знают, куда им бежать, когда я сочиняю сам? Почему легко вспоминаются цыплячьи пиццикато и прочные, легированные, легато, подсмотренные в не выученных пьесах? Я сыплю диезами и бемолями, не вспоминая о них и потому не пугаясь их, только когда не вижу перед собою бумагу, исполосованную нотными станами. Я — неблагодарный эгоист. Страшно подумать, что со мной будет, когда я вырасту.

Когда я вырасту (то есть буду иметь основание, но не желание брить усы), ко мне подойдут двое:
— Ты, говорят, на фоно учился?
— На чём? — переспрошу я.
— На фоно.
— Я на пианино учился, — нехотя вспомню я, не догадавшись, что «фортепьяно» на школярском языке может, наверное, превратиться в «фо-но», как литература — в «лит-ру», а физкультура — в «физ-ру»; в доме с педалью я такого сокращения не слышал.
— И чё, ноты знаешь?
— Знаю. А чё? — переверну я вопрос, пытаясь сообразить: я их всё ещё знаю — или уже нет?
— Угум, — уважительно скажет он. — Клавишника нет. Сыграешь на органоле?Владимир Любаров

Парень этот был руководителем школьного ВИА. Теперь уже не важно, как это переводилось, — важно, что значило. ВИА — это такие люди в широченных клёшах и в рубахах из кухонной шторы, человека четыре, которым совести полагалось даже меньше, чем таланта, благодаря чему они отважно играли на школьных вечерах. Музыка с пластинок была, конечно, лучше, но «живая» — престижней.

— Идёт, — соглашусь я. — Если не в нашей школе.
— В субботу, — обрадуется он. — Песни знаешь?
Не знать их было мудрено. Всюду игралось прилипчивое одно и то же.
— А ноты есть? — уточню я не без страха.
— Ноты? — удивится он.

Обратите внимание на новые произведения в рубрике «Читальный зал»

Нот он не знал. Ориентируясь на его гитару, я кое-как — но «правильными», круглыми, пальцами — соорудил несколько аккордов. Это было не труднее и не интереснее этюдов Черни. Главное — помнить, где тут до.

В зале сильно пахло пылью, кедами и цветочными духами. Когда завуч выходила, свет гас и под потолком начинал крутиться бывший глобус, оклеенный зеркальными осколками. Блеск и духи ели глаза, но смотреть было особо и не на что: люди одинаково двигались под нашу одинаковую музыку. 

Тыгдым-тыгдым, тыгдым-тыгдым — у ВИА все инструменты оборачивались ударными. Это был конвейер по производству шума. Мы швыряли тяжёлыми ватными мячами в стены спортивного зала, стены тряслись и люди тоже. Самый большой мяч был у нашего ударника, а мы создавали шум, чтобы непонятно было, когда его потные палочки пролетают мимо барабана. Мы и сами не знали — когда: в производственном шуме мы не слышали сами себя. Зажмурясь, я решился на какую-то импровизацию. Никто ничего не заметил — даже я сам не понял, что такое сыграл, и вернулся к волшебным тыгдымам. Всякий раз они чудесным образом рассказывали про разное: про доброго Карлсона, про люди встречаются, про на щеке снежинка тает, — и нас не побили. Нам хлопали и, видимо, что-то заплатили, раз соло-гитара принёс на засеянное окурками заднее крыльцо школы портвейн и ириски.
— Нормально было, — сказал он мне под ириску. — В ту субботу ты как?
— Спасибо, — сказал я. — Ну его на фиг.Валентин Губарев Муза в красном

Я шёл домой — крестьянин, возвращающийся с барщины. Сзади нервно похохатывала стайка чужих девушек. Наверное, им хотелось познакомиться с человеком, который только что исполнял модные песни. Я прибавил шагу: меня это не касалось, я и сам не был с ним знаком.

Я знал, что никогда не научусь простым вещам: писать без диктовки общепринятое поздравление («счастья в труде и успехов в личной жизни» — или наоборот?), повторять чужое прощание с чужим Отечеством.
Не стану я ничего исполнять. Вот ещё! Я хочу жать на волшебные педали.

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: