ГлавнаяСтатьиМузэй (эссе про СССР)
Опубликовано 24.08.2018 в 11:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Сергей Брутман
Показов: 170

Музэй (эссе про СССР)

Так мать моя произносила: музэй. И не она одна, конечно. Да и я долго говорил так же, пока не попал в некие круги, требовательные к академическому выговору, не стал следить за собой и не приучил себя, что здесь вместо обширного, облого, твёрдого, распирающего нёбо э оборотного употребляется тесное, мягкое, масляное е. 

Но никогда не делал ей замечаний, чувствуя некую высшую справедливость в её неправильном, провинциальном произношении.

Залитые жёлтым светом комнатки в новгородском кремле или серая мемориальная усадьба на полпути в Питер — может быть, и музеи. Но музэем был и останется, например, Эрмитаж.Румянцев коты Питер

Э! — невольно выдыхает человек, впервые попавший сюда из привычного барака, из хрущобы, из кирпичного и дощатого мира. Даже в подпольном гардеробе, где голоса и шаги сливаются в банный плеск, он различает все приметы дворца.

На колоннаду дворца — на ослепительные залпы из многих стволов — предок наш смотрел издали, с любопытством и страхом, и его волнение вплетено в наши гены.

Чувство «маленького человека», впервые идущего из подполья на яркий свет, снова и снова аукается во всяком маленьком человечке, цепляющемся за мамину руку, чтобы не поскользнуться на льдистом полу, по которому гуляют сквозняки каменоломен.картина Питер

Э — это холодное эхо под золочёным небом. Гул каменной волны, вскипающей под ногами, чтобы вознести нас по главной лестнице. Бледные привидения древних эллинов. Выеденная скорлупа лыцарей: пыльная пустота, зарешёченная стальными забралами. Колдовские заклинанья: галерея, анфилада, аванзал. Жирный блеск толстых багетов. Их устрашающие углы над головой.

Маленький человечек смотрит на цивилизацию снизу. Он видит не то, что вы.
Купола венериной груди и мраморные писюны в голубых прожилках волнуют его только масштабами. Ему не охватить взором всё пространство малахита или яшмы — он исследует жизнь и приключения отдельных завитков, перекатывающихся под полированной шкурой камня. Он поражается медным розочкам обойных гвоздей на дворцовых стульях. Он задумывается, почему толстые ломти краски, сухие и растрескавшиеся, не отваливаются с холста, как отваливается чешуя с сосновых стволов.

Спустя два часа (дня? года?) странствий маленький человечек уже едва волочит по палисандровым паркетам ноги в холщовых казённых бахилках. Он сгибается под ношей новизны. Он хочет в буфет, где люди роскошествуют над дымящимися сосисками. Нечаянно взглянув в окно, он удивляется, как небрежно нарисованы на этой картине облака, и вдруг обнаруживает, что они движутся, они — живые, и ему хочется из этой царственной каменоломни домой, на родину... И хотя бы ради этого чувства он обязательно вернётся сюда, в пункт э, но — позже.

Обратите внимание на новые произведения в рубрике «Читальный зал»

Иноземное э оборотное — признак существования другого мира, который никогда не перестанет манить нас и отталкивать.
Вот так же иноземным э когда-то помечали и слово пионер.
«Ну, что, пионэр?» — слышу я голос старичка: холщовый костюм топорщится на нём, как чехлы на музэйных креслах, на кислом лице прописана кефирная обезжиренная диэта (так и значилось тогда в словарях: музей — но диэта), на лысую голову будто натянут пергамент в смуглых письменах. Да, я — пионер, это нашенское, домашнее, родное имя, вросшее в язык родных осин, как сами эти осины вросли в тощую землю, и я смущён: уж не иронизирует ли надо мною этот доисторический человек? Ложкин пионеры
Но, положа руку на сердце — вернее, на накрахмаленную рубашку, о панцырь которой часто-часто бьётся сердце: в холодном э — куда больше правды, чем в е комнатной температуры. В нём — шорох алого шёлка на майском ветру и розовых отсветов этого шёлка на отбеленном льне рубашек, и жестяной марш из репродуктора, и трепыханье звонких голосов в блестящей клетке фонящего микрофона, и серый гранит памятника пионеру-герою... страх перед непонятной пока ответственностью, которую возложат на избранных — и страх быть неизбранным... страх быть не как все. а как пергаментный старичок, для которого мы, дети в галстуках, остаёмся всё ещё чужаками, из чужой страны, из чуждого будущего, и от нас надо отстраняться, обороняться обезжиренной диэтической иронией.

Может быть, не случайно в пионэры нас часто принимали в музэях?

В конце концов, есть вещи, к которым лучше не привыкать, на которые надо смотреть всегда по-детски, по-провинциальному — снизу вверх.

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: