ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 1.07.2018 в 10:30, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 195

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  

Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

 

 

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ 

Пролог

 1-8.  9-19.    20-26 .

 Глава 1

Часть 1.  Часть 2.  Часть 3Часть 4.  Часть 5Часть 6.  Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10.  Часть 11.

Глава 2.

Часть 1Часть 2Часть 3Часть 4Часть 5Часть 6Часть 7Часть 8Часть 9Часть 10Часть 11Часть 12Часть 13,  Часть 14Часть 15Часть 16Часть 17Часть 18Часть 19Часть 20Часть 21Часть 22Часть 23.

Глава 3. 

Часть 1Часть 2,  Часть 3Часть 4Часть 5Часть 6,  Часть 7Часть 8Часть 9, Часть 10, Часть 11,

       

 

* * *

     ...Так было с Гуннаром, например, когда он получил свою самую жуткую рану за всю жизнь - когда Олав копьём своим грудь ему пронзил. Тогда его все, кому ни лень, кинулись жалеть чуть ли не в слезах. Даже его довольно свирепые дружинники вовсе не подумали о том, как бы посмеяться над тем, что он недостойно викинга стонал от той раны - а только кинулись утешать его, успокаивать, бережно его перевязывать и даже гладить его по голове. Гуннар потом был просто безмерно удивлён - что его отъявленные берсерки и головорезы были способны на такие нежности к своему же собрату. И вообще был удивлён - сколько людей проявило тогда к нему великую ласку, сочувствие, внимание... жалость. vikingRСколько людей, оказывается - любило его. Он ведь этого был вовсе недостоин - беспощадный воитель, ненавистный враг для многих, прирождённый мучитель и убийца, привыкший только к языку оружия и боли, не любви и жалости. ТАК Гуннара жалели тогда - что и сам он растаял, размяк, начал жалеть самого себя и страшно изнежился, избаловался... Он тогда не жаловался намеренно никому. Не желал вызвать к себе, раненому, жалость, старался не стонать, насколько это было возможно, подавить всю страшную боль в себе и умереть безмолвно и безропотно - но его всё равно жалели, будто сговорясь между собой. Выхаживали его - хотя и твердили при этом, что рана смертельна. Трогательно его спрашивали, когда он был в себе, не больно ли ему - а если ему было очень больно, то, впервые за всю его жизнь, не взывали к его мужеству, не просили его терпеть без стона, а старались всеми силами и средствами унять его боль. И он, поддаваясь всей этой всеобщей жалости, начинал втихомолку жалеть сам себя. Думал - надо же, дожил викинг до такого, что оказался полным слабаком, получив боевую рану! Он, когда-то могучий конунг и хёвдинг Гуннар Гроза Кораблей - на самом деле слишком хрупкий и уязвимый перед могучими силами, управляющими жизнью и смертью людей. Он в конце концов оказался настолько ничтожным - что стал достойным одной жалости. От сознания этого Гуннар, тогда совсем ослабленный болезнью и разнеженный всею этой жалостью, просто тихо плакал ночами - презирая сам себя...

 

* * *

     Но в Гуннхильд была - живая человеческая жалость, здесь, слава богам всем, дочь тоже не была на него полностью похожа. Она мастерски лечила раны, Гуннару удалось убедиться в этом, слава асам и асиньям - её тонкие и весьма нежные, умелые, пальцы, касаясь открытых ран, почти не причиняли боли. Гуннар не мог застонать, когда она промывала или перевязывала его раны - а ведь он чувствовал боль всегда слишком остро... Гуннар хорошо знал - его Гуннхильд до смерти ненавидела боль и всякое преднамеренное мучительство. Он же был слишком способен - именно к этому преднамеренному мучительству, одержимый восторг от него испытывал. Его вообще влекло к извращённым болезненным переживаниям, с каждой битвой всё сильнее и сильнее - Безумие, странный и жуткий Дар Одина, постепенно росло и множилось в нём...

 

* * *

    Гуннхильд тут, к великому удивлению Гуннара сына Гисли, в гнетущей тишине сказала только одно:

-Убийце Торбьёрна Карасона я сама бы вырезала такую штуку. И весьма охотно! - Гуннхильд тут жестоко ухмыльнулась, и это была почти что ухмылка её отца. - Это очень мощно и здорово, самая лучшая расправа над врагом. Самая кровавая жертва Одину. Ты молодец, что хорошо умеешь делать это. Наверное, редко кто в Мидгарде может похвастаться тем, что отлично режет кровавого орла на спине - так, как ты.

     Гуннар мучительно застонал, ему стало не совсем хорошо. Дрожащей рукой он налил себе в рог пива и залпом выпил, чтобы не запинаться при ответе Гуннхильд. Ни один викинг ещё не говорил так бесстрастно и бесстрашно о кровавом орле, как это делала Гуннхильд.

-Не знал, что ты тоже так жестока. Деллинга была немного права, говоря о тебе вчера. Ты такая, как я, и это плохо.

-Почему плохо? Хорошо! И ничего особенно жестокого в этом деле нет, обычное человеческое жертвоприношение во имя ненависти, во славу Одину, Богу всех Павших. Это же - во время битвы... и только с воинами так можно поступать. Они, думаю, готовы к этому - готовы принять смерть такую, если уж в битве не испугались оказаться. По-моему, это не более и не менее жестоко - чем всё, что на войне. Это то же, что раны смертные копьями, мечами и секирами наносить. На войне - как на войне. Кровавый орёл - мужественная смерть для истинных сынов Аса!

-Верно. Это мужественная смерть, так как самая мучительная. Это всё ж более мучительно, чем обычные раны от копья, меча или топора... От ран часто сразу умираешь, боли не успеваешь прочувствовать в полной мере - а тут... умирать будешь очень долго, в больших страданиях. Человеку ведь очень больно, когда делается это. Даже самые несгибаемые стонут и плачут. Я-то знаю! - последнее Гуннар прошептал, едва слышно - не прошептал, с натугою выдавил из себя. - Я... этого очень боюсь. Если со мной будут когда-либо делать эту штуку, я не выдержу просто! - Гуннар отёр рукой со лба пот и уронил голову на руки в муке. - Тем более... мне уже однажды резали орла... только не дорезали до конца, иначе мы бы с тобою уже так не разговаривали сейчас! - Гуннар судорожно рассмеялся, Гуннхильд увидела, как страшно сотряслось его тело.

-Тебе... резали орла?.. Правда? Как и когда? - спросила Гуннхильд мёрзлым шёпотом, оцепенев от всего, сказанного отцом сейчас. Особенно - от последних слов Гуннара Грозы Кораблей.

-Это было... когда ты ещё не родилась на свет. Наверное, ты тогда была в животе у моей Морганы - потом она сказала мне, что беременна. Конунг Харальд Прекрасноволосый объявил меня вне закона и велел вырезать мне орла... за мои преступления... против него. Ведь, Гуннхильд - дело было не только в том, что я убил одного его дружинника, Арнальда Быстрого, ночью, в спину, подло. Я... хотел убить самого Харальда Прекрасноволосого и захватить всю его власть! Ведь я из одного рода с ним - считал себя не менее достойным такой же великой власти, как у него. Я не мог вытерпеть его превосходства, не мог быть его подчинённым... его рабом! Ты понимаешь меня?

-Да, Гуннар Гроза Кораблей... Ведь ты рождён конунгом - как ты... мог бы быть подчинённым... равному тебе по рождению?

 драккар

-Да... Я сражался с ним не раз - в больших битвах... таких, какие на этой земле никому и не снились... и какие даже ты... не можешь себе представить. И вот... я потерпел поражение при Хаврсфьорде, в самом крупном сражении против войск Харальда-конунга - потерпел крушение всего... вместе со многими другими противниками этого Харальда сына Хальвдана. Попал в плен к Харальду Прекрасноволосому. Потом, стараниями отца моего, меня выкупили. Но я продолжал замышлять зло против Харальда - после того, как в прямом бою одолеть его мне не удалось! Жаждал я... просто убрать его... убить его из-за угла, - это Гуннар сын Гисли пробормотал тихо и быстро, словно боясь вымолвить слова, позорящие его. - Заговор один мы создали - все противники Харальда-конунга, извести его желали любой ценою, да власть захватить надо многими фюльками Норвегии, от Вестфольда до Хёрдаланда тогда. Я согласен, я деял подлость... недостойную конунга викингов, большого человека - но по-другому я не мог тогда, Гуннхильд моя! Иначе было невозможно... А терпеть власть Харальда-конунга и его самоуправство на бывших моих землях, перешедших к нему в виде выкупа за меня после Хаврсфьорда - было невмоготу мне! Я организовал заговор - но он провалился. То ли предатели какие нашлись в нашем стане, то ли сам Харальд-конунг всё прознал и засёк нас. И вот он... Люди его поймали меня и судили на большом тинге - объявили вне закона на всю жизнь, с полным изъятием имущества... и всех моих родичей тоже постигла такая же участь. И меня... Харальд приговорил к смерти - то ли так жаждал со мною лично расправиться... то ли просто устрашить ему весь люд Вестфольда и Вингульмёрка хотелось. Так вот мне присудили - вырезать кровавого орла на моей спине, к чему приступили... немедленно. Люди все были согласны, между прочим - или Харальда-конунга так боялись тогда, не знаю... не смели, видать, выступить открыто против великого Харальда Прекрасноволосого, кишка тонка была! Народ Юга и Запада Норвегии преспокойно дал взрезать меня по воле Харальда-конунга. Годы голодные были тогда во всей Норвегии, зимы суровые, морозные - и людей часто в жертву богам приносили, народ весь уж привык к подобным зрелищам. Вздыхали со спокойною улыбкой, глядя на смерть обречённых во славу асов - всегда лучше, если человеком меньше. Больше пространства, больше земли оставшимся в живых достаётся, больше воздуха в грудь попадает - и лишним ртом меньше, коли убьют кого, да не просто так, а в жертву принесут, чтобы боги смилостивились над родами человеческими, урожая, приплода и здоровья подали. И вот я стал этим обречённым, меня Одину самому в жертву Харальд-конунг присудил - конечно, не ради Одина, а ради самого себя только. Но народ думал, что Харальд Одина, грозного и всемогущего, так почитает во славу своих побед и больших свершений. Харальд весь люд, ему подвластный, убедил в этом красивыми громкими словесами. Так что все сочли справедливым - если Гуннару сыну Гисли, то бишь мне, вырежут орла на спине на священном камне Одина у капища. И меня - взрезали... вскрыли... - тут Гуннар резко побледнел и вздрогнул. Эти воспоминания всё ещё причиняли ему боль, даже через много зим и лет. - Харальд, конечно, сам руки марать не стал о мою спину. Слабо ему было вырезать мне орла собственноручно, была в нём такая вот... трусость! - Гуннар презрительно хмыкнул, скривив лицо. - Харальд-конунг велел сделать это двоим его людям. Те приволокли меня к Святилищу Всех Богов... просто волочили за связанные руки... ибо я не мог почти... сам идти... от ужаса. Мечом прямо взрезали на мне рубаху, раздели так... и положили меня на камень. Он был страшно холодный, ледяной... и тело моё сводила щемящая судорога. От страха ожидаемой казни я дрожал весь... Словно вся моя трусость вдруг вышла наружу и заставляла меня трястись! Тогда-то я и понял, что я - совершенный трус, что Вальгаллы я недостоин... и так мне и надо было! Меня связали крепкими верёвками очень туго - и руки, и ноги... так, что, как ни пытался я воспротивиться рукам убийц, не мог... и у меня сердце совсем опустилось... Это жутко было, Гуннхильд! И вдруг ледяное лезвие меча коснулось моей спины. Я... закричал от немыслимого ужаса! - Гуннар начал шептать всё быстро и прерывисто, словно задыхаясь - и дочь едва разбирала его слова, но то, что понимала она в его речи, просто окатывало ледяною водою её упавшее в груди сердце. - Это не было слишком больно - просто... я так боялся... что мне живому вырежут орла... Лезвие коснулось ещё несколько раз - оно уже не было таким холодным, просто мокрым стало от моей крови, я это ощущал спиной. На этот раз меч входил достаточно глубоко - я чувствовал... словно раскалённые бичи стегали меня по спине... по самым лопаткам... и вдруг... немыслимая боль впилась мне в рёбра... и спину стало жечь... огнём. Тут я страшно заревел - уже от боли... и дальше я ничего не помню... не помню, как резали меня дальше. Я лишился чувств... и так бы и умер, не приходя в сознание, если б орла дорезали мне до... самого конца... - Гуннар вдруг леденяще расхохотался. - Но тогда... старая прорицательница Гуннхильд вышла из капища. Она услышала, что у самых дверей её святилища, на самом священном камне, режут человека... режут кровавого орла. От людей она прознала, что это меня так распластали на камне и пытались мне вынуть лёгкие через большую рану из спины. В её власти было прекратить столь жестокую забаву, придуманную конунгом Харальдом Прекрасноволосым. Не знаю, что уж она сказала Харальду и его дружинникам - видно, велела не осквернять святилища своего этим делом, вырезанием орла на спине нидинга, объявленного вне закона... Может, гневом Одина и асов всевышних пригрозила. 

Обратите внимание на новые произведения в рубрике «Читальный зал»

На это она была мастерица, дерзкая безумная старуха - люди часто впадали в ужас, едва слышали от неё о каре богов и о погибели всех миров при Рагнарёке. Я... речей её не помню... помню только... видел угасающим взором... сквозь пот и слёзы от боли... как она подняла руку вверх и завыла, словно дикая волчица, твердя нечто вроде заклинания... или даже проклятия. Харальд был вынужден прекратить казнь, которой он явно от души забавлялся, наслаждаясь всеми моими жалкими и трусливыми стонами и воплями - и ушёл... Дружинники же его, особенно, те, кто резал мне орла, смылись, точно ветром сдуло. Те испугались куда сильнее Харальда-конунга - гнева богов, видно, больше боялись... помнили, что я был Посвящённый воин, жрец Одина, что за каждую каплю крови, пролитую мною, их ждала кара от Всеотца. Вёльва старая, видно, это им и сказала, напомнила. И... меня оставили лежать на камне - связанного по рукам и ногам, сильно истекающего кровью, замерзающего... ибо ранняя весна тогда была, а я был голый по пояс. Я был почти без сознания... но, помню, от всего этого ужаса меня било, словно в припадке. Вёльва, помню, подошла ко мне, ощупала меня всего руками - она ничего не видела, её руки и уши были её глазами. Я понял, что она испугалась, подумала, наверное, что я уже бьюсь в смертной судороге. Я тут застонал - она прикоснулась к моей разрезанной спине - и полностью лишился чувств... Очнулся уже внутри капища. Я лежал на животе, а спину мою сильно жгло по обе стороны позвоночника... чуть ниже уровня лопаток... по всей длине и ширине... и рёбра внутри щемило. Но дышать я мог - лёгкие мои не успели ни вынуть наружу, ни даже повредить. Это такая страшная боль была, Гуннхильд... меня ведь достаточно глубоко порезали. Старуха как-то перевязала мои раны - может, кто зрячий ей ещё помог тогда... не помню, лежал всё время спиною вверх и захлёбывался слезами от боли жуткой, когда раны тревожили... а когда прижигали их, я совсем уж выл и рыдал, не мог ничего вытерпеть с надлежащим мужеством. Я... не был тогда... примером мужества и терпения... а храбрости в сердце и навовсе не осталось. Боли доканывали меня. Когда Моргана тогда пришла в капище, то увидела меня жалким, сломленным, плачущим куда хуже бабы и дрожащим... от ужаса. И ей, такой нежной и хрупкой, пришлось меня жалеть и утешать, умолять хоть немного потерпеть - но я не мог. Она... отирала слёзы у моих глаз своим платком, плача сама... Это... худший позор был... во всей моей жизни! После этого именно, Гуннхильд, я не могу терпеть... когда меня жалеют. Жалость людей... всегда напоминает мне, каким я был тогда жалким, беспомощным, побеждённым болью! Как слабая девушка умоляла меня, большого воина, вытерпеть боль перевязки ран без слёз. Не понимаю - как только после всего того не бросила она такого отстойного мужа, как я! Сам допрыгался до того, что мне орла чуть не вырезали - а боли от этих ран... не смог вытерпеть... вообще никак. Хотя раны сами и не были столь ужасными, не задели внутренностей, и даже рёбра были не все сломаны. Хочешь... на шрамы от этого посмотреть?

 раненый викинг

-Да... - серьёзно проговорила Гуннхильд Гуннарсдоттир. - Покажи мне эти твои шрамы!

     Побледневший Гуннар почти лёг грудью на стол и сказал:

-Откинь сзади мою рубашку, задери её повыше - и увидишь. Я, вообще-то, никому это стремлюсь не показывать... даже жене в постели... даже в бане, когда моюсь с кем-либо из моих дружинников. Стремлюсь закрыть спину мою полотенцем, или прислониться к стене... или уйти в тень, чтобы ничто шрамы не высвечивало! Этим ведь не хвастают, Гуннхильд... я этого страшно стесняюсь. Это же кровавый орёл!

-Меня можешь не стесняться. Я никому не скажу, - так же серьёзно изрекла Гуннхильд. - Я просто хочу видеть. Хочу знать, как же выглядит кровавый орёл, - и Гуннхильд, ласково погладив отца по спине, осторожно приподняла рубашку.

     Гуннар вздрогнул всем телом, когда она сделала так, и поёжился, когда она обнажила его спину с глубокими шрамами.

-Скажу, мощно порезали тебя люди Харальда-конунга - правда, глубоко! - изрекла Гуннхильд после молчаливого сосредоточенного разглядывания больших рубцеватых шрамов в форме двух больших крыльев орла на спине Гуннара сына Гисли. - Намертво впечатался кровавый орёл в тебя, на всю жизнь до самой Вальгаллы! Хорошо вырезали, скажу! И шрамы выпуклые такие, твёрдые, прощупываются здорово, - добавила Гуннхильд, щупая своими пальцами рубцы отца по всей их длине и ширине. - А зим тому, верно, пятнадцать или шестнадцать уже.

-Мне до сих пор больно, Гуннхильд... когда твои тонкие пальцы сейчас трогают их. Правда, - стонущим голосом произнёс Гуннар, глядя в стол и даже в пол. Он сейчас не смог бы смотреть прямо в глаза своей дочери - хорошо, что спиною он к ней повёрнут сейчас. - Это место на спине очень чуткое у меня... представляешь, как это всё больно было... когда раны совсем свежие были. Я... плакал... так был подавлен болью, стонал всё время. Я... потому и боюсь... если кто решит ещё раз надо мною это проделать, только до самого конца - я не вынесу... Мужества не хватит. Во мне нет такой силы духа, чтобы вытерпеть... кровавого орла на спине без стонов.

     Гуннхильд тут, ничего не говоря, просто медленно поцеловала каждый шрам, а после, нежно касаясь, погладила руками.

-Это, правда, слишком болезненно... получить такие большие и глубокие резаные раны прямо в спину... - прошептала она ему на ухо и, обняв его крепко-крепко, прислонилась головой прямо к вырезанному кровавому орлу. - Как тебе только лёгкие наружу не успели вынуть, не понимаю. Ещё ведь чуть-чуть - и конец точно был бы тебе, Гуннар сын Гисли, отец мой. Так что понимаю, почему ты стонал и плакал - и мне от этого... не смешно... и укорять тебя за такое... просто не смею. Тебе не должно быть ни капли стыдно за такое твоё поведение тогда. Тем более - ты же юношей совсем был! Ран опасных в битвах ещё не изведал, не развил в себе... теперешнюю твою великую выдержку, так поразившую меня... Ведь только зрелый воин, отец, в твоих летах, много испытавший - смеет говорить, что боль не может сорвать с его уст стонов. Это, думаю я, с годами приходит, с опытом... с тяжёлым опытом сражений и боевых ран. Не... укоряй себя за тогдашнее... никогда больше, Гуннар Гроза Кораблей, не изводи себя этим долгими ночами. Я ведь чую - ты часто думаешь о том прошедшем, когда ты не был столь несгибаемым воином. Ты стыдишься себя - я просто не понимаю такого совершенно... - Гуннхильд ещё раз ласково погладила его по порезанной спине, покрытой шрамами. - Не надо этого стыда... тебе совершенно нечего стыдиться! И, тем более, ты изменился - стал теперь совершенно другим. Теперь тебя больше ни в чём упрекнуть нельзя, храбрый конунг, отец мой. Что было, то было - и боль твоя в прошлое ушла, со всеми недостойными, как ты говоришь, слезами, стонами и воплями. Может... ты даже рано или поздно забудешь всё это... кто знает? Не знаю, кстати, как сама бы повела себя в таком случае - может, рыдала бы куда хуже тебя, я ведь девушка, женщина. Не шутка ж, не простая рана в бою - а кровавый орёл! Никто не смог бы, думаю, вынести такое без стонов и воплей, ты прав - даже если у такого викинга, как ты, слёзы тогда на глазах выступили... - и Гуннхильд тут ещё теснее прижалась к нему, положив голову на исполосованную глубокими рубцами спину и обхватив руками его грудь, тоже всю в ощутимых глубоких шрамах. - Это ж... смертная боль, пытка немыслимая! Подлая сила, сгибавшая и самых великих из героев Мидгарда - и никакого отношения, думаю я, не имеет к мужеству в сердце умение или неумение терпеть её без стона, с улыбкой. Боль - просто подлость, величайшая из всех, что Хель насылает на нас, смертных, и ни один воин... не виноват, если она стоны из него вытягивает помимо его воли!

 Хель

-Ты, наверное, права, - глухо пробормотал Гуннар, трепеща от её прикосновений к шрамам на спине и на груди. - Это я ничего не понимаю... не думал как-то... так, как ты. Просто с болью и её подлостью наобщался предостаточно! Она всегда говорит со мною - я чуток слишком к её речам, Гуннхильд. Такое негоже для викинга - иметь... слишком нежное тело... будто бы меня нарочно кто избаловывал и изнеживал, но это не так... Не понимаю, почему так всё со мною, не как у обычных, нормальных, людей! - рука Гуннара тут сжалась в мощный твёрдый кулак. - Мне даже в теперешние мои годы... тяжко слишком... сносить раны... хотя, вроде бы, я огрубел совсем, да и управлять своей жалкой душонкой внутри негодного дрянного тела, сносного только для трусливой жирной бабы, научился совершенно... - ещё прошептал он.

-Ты сейчас напраслину жуткую наводишь на себя, отец мой! - воскликнула Гуннхильд, просто уже стиснув его в крепких тёплых объятиях. - Я-то знаю, что ни одна боль не сломит тебя! Ты будто из железа сделан, и раны на тебе скоро заживают! Да... если и есть доля правды в том, что ты сказал сейчас - тем более велика твоя воля, если ты можешь так переломить себя, что никто из людей не видит ни капли твоей боли, не слышит от тебя ни стона, ни даже жалобы, когда ты страдаешь от ран... Будто и нет совсем ничего, будто и не тяжело тебе так, как ты поведал мне! Это и есть мужество огромное, могучее, великое, Гуннар, отец мой - и оно стоит... куда больше, чем полная нечувствительность многих берсерков к боли, доставшаяся от богов, а часто - от магических зелий, которыми они, знаю, часто глушат полностью свои боли и страхи. Мало кто может похвастать в Мидгарде, отец - ТВОИМ мужеством... Мало кто может на самом деле... ТАК преодолеть себя.

     Гуннхильд с этими словами совсем тесно прильнула к нему, уже всем телом, и как-то нежно и исступлённо гладила его прямо по голой коже. Она сама сейчас ужаснулась такому своему порыву, который многие нормальные разумные люди назвали бы чуть ли не кровосмесительной страстью - но не могла остановиться, желая всем своим существом хотя бы ТАК выразить огромную любовь к отцу. Ей просто хотелось ласково погладить добрыми любящими руками там, где у него глубокие шрамы, где таилась память о болезненных ранах - наполнявшая собою и всё тело, и даже весь дух внутри груди, несмотря на то, что многое уже прошло давным-давно. Память такая безмерно уродовала, отравляла душу Гуннара - и хотелось... погладить, поцеловать, пожалеть... исцелить Гуннара своей лаской - чтобы только всё совсем ушло прочь, не тревожило больше этого великого мужа-воина, её отца. Чтобы остались в нём великие силы - для новых битв; чтобы не тратились эти силы на преодоление мерзкой боли и постоянной печали...

 Викинги

     Гуннару даже почудилось, что Гуннхильд слегка всхлипнула, обнимая его так и гладя каждый его шрам, ранее бывший зияющей остро болящей и кровоточащей раной. Он не противился сейчас столь неожиданному изъявлению её девической, почти женской уже, нежности к нему - ему даже было приятно, ведь слишком давно никто так его не обнимал, не притрагивался чуткими пальцами к его шрамам с невысказанной вслух, но огромной и сильной, жалостью к его боли. Гуннхильд, пожалуй, была единственным человеком на свете - от которого он спокойно и свободно мог принять жалость к себе, ведь слишком необычной и немногословной была её жалость, не такой, как всякие малодушные сопли и слёзы у других людей. В жалости Гуннхильд к нему всегда было - понимание... Даже жене его, постоянно ласкавшей и ублажавшей его в постели, явно не хватало такой нежности, такой чуткости - как у Гуннхильд сейчас. Деллинга считала его грубым и толстокожим, относилась к его ранам и шрамам как к данности - и даже не видела, как он порою морщится, когда она его тискает или царапает по самым шрамам на груди или на спине. Жена однажды даже сказала ему, что, верно, он и боли вовсе не чувствует, когда его ранят - и что все норманны такие, грубые, как скоты. Может, и за это порою стукал он свою жену хорошенько, не в силах отбиться одними словами от подобных замечаний.

 

Продолжение следует…

 

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: