ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 24.06.2018 в 10:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 158

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  

Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

 

 

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ 

Пролог

 1-8.  9-19.    20-26 .

 Глава 1

Часть 1.  Часть 2.  Часть 3Часть 4.  Часть 5Часть 6.  Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10.  Часть 11.

Глава 2.

Часть 1Часть 2Часть 3Часть 4Часть 5Часть 6Часть 7Часть 8Часть 9Часть 10Часть 11Часть 12Часть 13,  Часть 14Часть 15Часть 16Часть 17Часть 18Часть 19Часть 20Часть 21Часть 22Часть 23.

Глава 3. 

Часть 1Часть 2,  Часть 3Часть 4Часть 5Часть 6,  Часть 7Часть 8Часть 9, Часть 10,

    

 

О Судьбе воина

 

     А ведь ему, Гуннару сыну Гисли, такая судьба была вручена норнами и Всеотцом свыше. Тут не считались совсем асы с волею самого Гуннара - этого дочь не знала, не ведала... Этого никто вовсе не ведал, кроме самого Гуннара сына Гисли - ведь самое потаённое своё он вовсе никому не поверял. Люди просто смеяться злобно будут над ним, храбрым конунгом, до колик - коли поделится Гуннар всеми своими сокровенными мыслями о жизни, смерти и войне с людьми. Ведь тогда узнают все, что в самой глубине его храброго сердца сидит огромный мерзкий страх, и что главная война Гуннара идёт вовсе не с вражьими конунгами и викингами - а с его собственным страхом, постоянно жрущим его душу изнутри. Гуннар не был полностью бесстрашным и хорошо знал это, чтобы понимать - с таким нравом ему едва ли можно было стать воином без неожиданного и мощного вмешательства божественных сил.Викинги

     Отец всегда ругал Гуннара за трусость и почти девчоночий нрав, твердил, что Гуннар - позор всего его рода, идущего от самого Одина, маменькин домашний ребёнок. Говорил отец, что, верно, Рагнарёк страшный уже наступил, коли трусы в семьях викингов рождаются - и теперь божественные силы никак во всё это не смогут вмешаться, ибо слабнет вся мощь их перед Погибелью Богов. И Гуннар, смертно обиженный, но тогда пока ещё совсем бессильный, отсиживался в тёмных чуланах и закутках огромного длинного дружинного дома отца - и плакал, плакал, плакал, считая себя совершенно конченым никчёмным человеком. Порою наступал и такой миг мрака на его детской душе, что просил он асов в слезах лишить его жизни, навсегда убрать из человечьего мира - если уж он так отцу своему досадил, что родился малодушным трусом и бездельником. Пускай заберёт его Хель всемогущая поскорее, изведёт какой-нибудь муторной болезнью - если он такая прореха на роду Гисли, сына Гуннара Одноглазого Берсерка! И асы светлые - пусть дадут свершиться этому, пусть позволят силе тьмы Гуннара ещё в детстве забрать к себе, умертвить в подземном влажном хладе... Асы не слышали Гуннара сына Гисли, долго не слышали - так что Гуннар смирялся с той мыслью, что Рагнарёк уже наступил, что меркнет сила асов в поднебесном мире, в Асгарде, да и во всех мирах сразу, включая человечий мир, самый мерзкий... и что всё теперь всегда будет плохо, неправильно, несправедливо. Даже злобная старая Хель не желала прибрать Гуннара-труса к своим рукам - такая вот он мерзость неслыханная, мальчик, подобный девчонке по своей способности к истошным воплям и слезам!

     Но случилось непредвиденное - божественные силы эти, которые Гуннар считал слабыми или спящими, и в которые Гисли, отец его, на самом деле почти что не верил, вдруг вмешались в судьбу Гуннара сына Гисли и резко изменили её. Просто Один однажды заглянул в глаза белобрысого тощего мальчишки, редкостного плаксы, труса, дремучего сони, бездельника и лентяя - и повёл его душу за собою. Гуннар, между прочим, не просил Одина глядеть на него и выбирать его для трудной судьбы Его эйнхерия - будучи совсем малым ребёнком, он боялся не только самого Одина, но даже и Его идола, окроплённого человечьей кровью, в Святилище Всех Богов. И уж ни о чём маленький Гуннар не желал никогда просить у Всеотца Одноглазого, отнимающего у воинов жизни... Один Пока время не пришло, пока Один, видно, донельзя разгневанный непочтением к Нему конунгского отпрыска, сам не явился Гуннару - и не сделал его одержимым воинственным духом Игга. Норны, слушаясь Одина, такого наплели в ткани судьбы Гуннара - чтобы все нити, узлы и узоры сошлись именно так, что Гуннар станет викингом. Так и сложилось - и Гуннар сын Гисли стал викингом, стал викингом поневоле... вернее, Один коварный так его волю себе подчинил, что навязчивой мечтою Гуннара стала судьба морского воителя и участь эйнхерия Вальгаллы после смерти. Гуннар стал воином - ВОПРЕКИ. И своему властному жёсткому отцу, называвшему его трусом всё время, и матери, чуть девчонку из него не сделавшей, желая уберечь от ранней погибели от ран - и самому себе, такому мнительному, боязливому, впечатлительному, болезненно-чувствительному ко всему на свете. Это, воистину, был великий ШАГ - его самоутверждения в этой жизни... который без воли Одина всемогущей не мог быть сделан Гуннаром столь непреклонно и решительно.

     Гуннар много думал о своём жизненном пути, особенно, когда эти годы тяжко раненный и больной лежал - и не считал, что на самом деле всё было так уж хорошо и удачно у него, как это другие люди думали о его судьбе. А иногда - и прокрадывалась острою ядовитою змейкой в самую душу мысль, что, возможно, Путь Воина был выбран Гуннаром в юности неверно. Ведь не всё в его существе могло безмятежно выносить постоянные смертоубийства и тяготы военных походов... ШАГ был сделан - но шаг, вероятнее всего, не туда! В жизни ведь всегда так: сделаешь большой шаг, думаешь, что полностью самостоятельно и правильно, а потом понимаешь, что тебя просто фюльгья твоя толкала в спину, Ас всемогущий вёл твою душу, лишённую разума, а норны давно уже всё это выпряли и соткали, и только вели свои пальцы по уже готовому полотну - и твой шаг, получается, вовсе не самостоятельный, да ещё... и просто неверный.Valhalla Ведь Властительницы Судьбы и Один очень коварны - любят жестоко играть со смертными душонками, любят принуждать их к ошибочным деяниям и запутывать в хитроумных узлах Судьбы, опутывать по рукам и ногам своим долбаным Долгом, подчинять себе. Особенно - когда хочется не свой Долг смертного соблюдать, а просто жить и радоваться... Ведь Ас жестоко лишил Гуннара сына Гисли навсегда и покоя, и радости, и многого того, простого, человеческого, что было когда-то в детстве, но уплыло прочь навсегда... и по чему Гуннар, уже зрелый и могучий воин, известный любимец Одина, испытанный почти в сотне боёв на море и на суше да покрытый весь глубокими боевыми шрамами - порою ТАК ТОСКУЕТ!

 

* * *

     ...А Гуннхильд, дочь его - с юности самой очень осознанно желает воинской доли. Жить и умереть хочет, как воин Вальгаллы. Не то, что он - рождённый трусом, но выпестованный самим Одином и поставленный Им почти что насильно на Путь Воина. Сам Один так захотел - видно, прок Всемогущему какой от этого, нужен Ему в Палатах Павших эйнхерий Гуннар Гисласон, и всё. Желание Одина - намного сильнее ничтожной воли жалкого смертного, и тут Гуннар ничего поделать не мог, суждено ему так было по воле норн великих... Гуннхильд же - ВОИН САМА ПО СЕБЕ, воин по духу.

Обратите внимание на новые произведения в рубрике «Читальный зал»

     Жестокая, зараза, родилась, яростно сейчас глазами сверкает - а дух занимает кровавый орёл, которого явно желает кому-то вырезать, не просто так ведь спрашивает! Гуннар насквозь её видит - но потаённое в её душе так и сокрыто от него. Ведь её дух слишком мощен - чтобы Гуннар смог расколоть его одним своим взглядом, как души других смертных, гораздо более слабых и нестойких. Кто её тут знает... Чужая душа - потёмки, особенно, девичья, женская. Но страха в её душе, пусть и девичьей, точно не было - даже из глаз её исчезли все намёки на страх, проскользнувшие было едва заметною тенью. Это весьма похвально - когда страха нет, коли дело смерти касается. Здорово, что Гуннхильд гораздо более бесстрашна, чем он сам, Гуннар Гроза Кораблей. Ей не грозит его горестная и тяжкая участь извечно биться на хольмганге со своим могучим страхом, имя которому прежде всего - СТРАХ СМЕРТИ... Но всё ж лучше, куда лучше было бы - если б Гуннхильд, с таким любопытным её нравом, сыном была, не дочерью, не девицею на выданье. Из неё бы отличный викинг получился - который быстро стал бы конунгом куда более славным, чем Гуннар Гроза Кораблей.

 

* * *

     Гуннар начал говорить о кровавом орле ей - отрешённо и безмятежно, отметив всё её решительное бесстрашие:

-В том, чтобы вырезать кровавого орла - и правда много от большого искусства, дочь, - Гуннар усмехнулся, и снова довольно жестоко. Чуя, что Гуннхильд совершенно не испугается больше, что она вовсе не из тех, кто боится подобного - он уже не сдерживал себя, не старался овладеть выражением своего лица и взгляда. - Как это делается? - продолжал говорить Гуннар, всё усмехаясь и увлекаясь всё больше и больше по ходу своего рассказа. Похоже, его это странно возбуждало и воодушевляло. - Человеку мечом, ножом или топором надо разрезать спину, вдоль по обе стороны хребта, сломать рёбра со спины и вынуть края их оттуда, из большой кровавой раны... поддеть их потом, вверх приподнять. А потом рёбра из груди вместе с лёгкими - через эту рану, через спину, вывернуть прямо наружу. кровавый орёлСтанут они - как большие трепещущие крылья. Они, лёгкие - ведь ещё живые тогда, ещё пробуют дышать в рёбрах. Потому - и трепещут, подрагивают... Получается - орёл. Кровавый - потому что лёгкие все красные от крови, и кровь потом хлещет потоками, горячая и горько-солёная. Там жилы крупные - и крови очень много изливается... ведь наружу выворачивается всё, что внутри груди. А там, в груди, ты, верно, знаешь уже - самые крупные жизненные жилы, те, что рядом с сердцем совсем... - Гуннар снова усмехнулся и мельком взглянул на свою грудь - верно, вспомнил, как сам был ранен копьём Олава и чуть ли не истёк кровью насмерть. - Лёгкие - это большие крылья орла, точно. Они ещё дышат, когда вынимаешь их так наружу - если, конечно, орёл искусно вырезан, - Гуннар перешёл тут на медленный шёпот, устрашающий и завораживающий одновременно. Так, видно, хищник большой завораживает свою жертву, опутывает её узами своего взгляда и голоса. - Можно ещё рукой вырвать сердце из глубины груди. Это будет голова орла - тоже красная. Так даже лучше и для жертвы, и для меня. Мучения кончаются, быстрее наступает смерть... - Гуннар вдруг замолк, понимая, что полностью, совершенно без остатка, выдал себя. Показал дочери - он не просто случайно, в мощном гневе, однажды вырезал орла одному из своих врагов, а являлся слишком опытным в таком деле, был истинным мастером. Для него кровавый орёл был делом привычным - почти что будничным, и набил Гуннар сын Гисли на этом руку хорошо...

 

* * *

     Со своими злейшими врагами он делал это не раз - довольно часто даже для викинга-берсерка. Гуннар Гроза Кораблей уже шесть раз собственноручно вырезал кровавого орла на вражьих спинах. Гуннар был беспощаден в бою со своими врагами - особенно, если ещё и до такого доходило. Гуннар любил не только убивать в битвах - но и собственноручно казнить вражьих воинов. Приносить их - в жертву Одину, Повелителю Смерти. Остановиться и пощадить он не мог, даже если хотелось - щадить было не в его правилах, если враги были такими же викингами и берсерками, как сам он, если они исступлённо, жестоко и самозабвенно сражались в битве. Победив свой страх накануне битвы и беспощадно растоптав его, часто вместе с теми болезненными углами души, где страх этот и гнездился - в самом сражении Гуннар был стремителен, нечеловечески бесстрашен, неистов до крайности и неумолим. Было так: чем больший животный страх посещал Гуннара накануне битвы, тем более упоённо, яростно и зверски-жестоко он впоследствии сражался. Гуннар будто убивал свой страх в потехе Хильд своим мечом - как убивает могучих врагов, падающих с хрипящими стонами от его мощных смертельных ударов. Он сражался в исступлении, превращался в жестокого зверя, почти что выходил из своего тела, из человечьего обличья, рос сам над собою - и жаждал, подобно Одину самому, воцариться над всею битвой, получить бескрайнюю власть. Потому-то и не щадил ни себя, ни других, ни друзей, ни врагов - и резал кровавых орлов на спинах противников совершенно безжалостно, да с радостью на устах. кровавый орёлКровавым орлом Гуннар доканывал остатки своего жалкого страха и мягкосердечия - и блестящим воином становился, в чьём сердце уже не оставалось никаких негодных чувств. Сердце тогда становилось - твёрдой блестящей сталью. Ни горечи, ни боли, ни сожалений не ведает сталь, ни любви, ни радости не знает - и нет у неё сверлящей совести, изводящей многих воинов ночами, перед сном. Отлично, когда перейдён тот порог жестокости, после которого полное бесстрастное бесчувствие настаёт ко всему происходящему, полное отупение приходит - когда сердце человеческое умирает внутри груди, и остаётся лишь ярость зверя, равномерно крушащая прочной сталью всех и вся, предающая воинов врага немыслимой смерти с ледяным хладнокровием. Вот такое и происходило с Гуннаром после того, как он орла кровавого вырезал какому врагу - и Гуннар был от этого... счастлив! Холодным хохотом разражался тогда он - самозабвенно наслаждаясь жестокой игрою с жертвой, растворяясь в крови, высвобождая из плена великие силы смерти и освобождаясь от человеческого обличья, от самого себя... и вбирая в себя, смертного, всю волю и власть самой могучей смерти. То было всегда мигом мрачного торжества Гуннара - торжества не просто сверхчеловека, но совершенного и полностью равнодушного и к жизни, и к смерти, и к убиваемым людям сверхберсерка... Это мощное, тёмное и при этом, как ни странно, небывало яркое краткое торжество было не столько победой над душами и телами врагов да над полями битв или досками кораблей, усеянными кровавыми порубленными и пронзёнными тушами, которые когда-то были живыми, молодыми и сильными людьми - сколько победой и властью над всем несправедливым и неверным Мирозданием! Гуннар сын Гисли был безмерно рад такому стальному бесчувствию - ведь надолго тогда прочь уходило всё то, что смертно его доканывало каждый год с тех пор, как он пошёл в свой первый викингский поход и наубивал там людей. Гуннар был не собою в бою - он был духом битвы, подвластным лишь одному Одину, и больше никому. И Один - сам дарил Гуннару ту великую неистовую ярость, власть над полями и морями сражений... и безжалостность железа в сердце, когда Гуннар смертно терзал больших людей из стана врагов кровавым орлом.

     Гуннар, впрочем, вполне допускал, что и с ним самим вполне могли сделать его грядущие победители то же самое, орла вырезать ему на спине - потому он и боялся этого в глубине души. Боялся - и, когда сам в очередной раз кому резал орла, чересчур внимательно для бесчувственного убийцы ко всему присматривался. Запоминал всё в мельчайших подробностях - потом, правда, становившихся его навязчивыми ночными кошмарами, когда весь мрак убийства проходил и Гуннар возвращался из викинга, возвращался к обычной человеческой жизни - ибо готовился когда-нибудь сам мужественно принять такую же смерть. Гадал - хватит ли у него силы духа не закричать, когда ему лёгкие из спины будут медленно вырывать, или нет. Желал - чтобы хватило сил и мужества, чтобы вынес он всё храбро и безмолвно, и восшествовал бы поскорее в Вальгаллу после того, как его самого так взрежут. Когда-нибудь, верно, это будет - рано или поздно случается такое с викингами, когда настаёт час Скульд, время исполнения земной человеческой судьбы воина. Когда надо будет исполнить и великий, и проклятый Долг смертного - последний человеческий Долг на земле крепко ограждённого Мидгарда.

 

* * *

-Ты... делал это? - и Гуннхильд сжала правую руку отца - сейчас вдруг, после своей речи, погрузившегося в глубокое задумчивое молчание - в своих ладонях. - Значит, чистая правда, что хирдманны твои говорили? Ты на самом деле... сам, своими руками... много раз... резал... кровавого орла?

-Да... На самом деле. Иначе ничего бы толкового тебе так и не сказал - ограничился бы велеречивой болтовнёй, подобной той, что у скальдов.скальд

-Прямо вот этой вот рукою... - тихо и медленно произнесла Гуннхильд Гуннарсдоттир, всё сжимая правую руку отца и при этом медленно поглаживая подушечками пальцев его крепкую мускулистую и жилистую ладонь, слишком резко отстоящую от худого костистого запястья.

 

     В голосе Гуннхильд звучало - почти нескрываемое гордое восхищение.

-Ты... только не прикасайся ко мне... Я... убийца! - Гуннар дёрнулся, сказав это. - Исполнитель... своих же собственных смертных приговоров. Не одного воина на тверди земной предал я такой мучительной казни! Я чинил... кровавые расправы. Я знаю, как можно выпустить дух жизни из человеческого тела. Знаю, как взрезать его - знаю тело человеческое уже наизусть, со всеми внутренностями. Вижу его насквозь, ведаю, как оно раны разные выносит... - Гуннар ещё больше помрачнел, улыбка убийцы ещё явственнее проступила на иссиня-бледном теперь лице. - Именно эта рука и совершала это дело, ты права. - Гуннар тут сосредоточенно и сурово окинул взглядом свою правую руку. - Смерть в этой руке... Смерть в обеих моих руках. Смерть во мне... Я - даритель смерти. Я резал кровавых орлов на спинах людей! - и тут Гуннар, совсем смертельно побледнев и весь крупно передёрнувшись ещё раз, вырвал свою руку из маленьких тонких ладоней дочери. - Мои руки вредоносны, а тебе вреда я совсем не хочу причинять...

-Не надо так, отец мой! У тебя хорошая рука, крепкая и сильная. Конечно, она убивала и резала, это хорошо для викинга... в битве это весьма хорошо - иначе тебя самого бы убили так, как ты говоришь, другие, в Вальгаллу бы отправили пировать. А ещё она, рука твоя, тёплая и добрая, она качала меня и гладила по голове! - Гуннхильд, радостно улыбаясь, опять схватила любимую руку своего отца и прильнула к ней, как в детстве. - Даже если в руке твоей - смерть... она родная для меня, она меня вырастила, на ноги поставила!

 

* * *

     Гуннару стало совсем не по себе, лоб его покрылся испариной. И в страшном сне он не мог помыслить о том, что будет подробно рассказывать своей любимой дочери о самых зверских своих поступках в викингских походах. О том, что сам он смерть как не любил даже вспоминать, что пытался вытравить из своей души навсегда пьяными напитками да магическими зельями, забвение пустое насылающими - но что никак не мог вытравить из себя до конца ничем. И ещё Гуннар не мог вообразить даже в самом кошмарном бреду - что дочка любимая его будет ещё всё это внимательно слушать, не выказывая никаких страхов и волнений, обычных для жён, да будет с превеликим любопытством, граничащим просто с очень серьёзной и утончённой жестокостью, страшно поражающей и даже пугающей самого Гуннара, переспрашивать об этом у него по сто раз.

     Дочь долго молчала, переваривая сказанное отцом и гладя его руку, резавшую врагам кровавого орла. Мелкими глотками цедила она пиво.

 

* * *

      Гуннар, сильно расстроенный, думал о том, что она сейчас проклянёт его, обругает, возненавидит - может, и убить захочет. Его, зверя этакого, нечеловека - которого, что бы ни думал он сам о себе, пытаясь рассудить всё разумно и обуздать, или хотя бы осудить эту тьму в себе, на самом деле несказанно опьяняли жестокие кровавые забавы. Он упивался потоками горячей крови, льющейся из-под его меча, как запойный пьяница упивается хмельным питьём, и наслаждался болью врагов так, как другие мужи наслаждаются прекрасным девичьим телом у себя на коленях. И с каждой битвой это небывалое радостное зверское наслаждение от вида мук человеческой плоти, расстающейся с жизнью, становилось только всё сильнее и сильнее... Когда он убивал, его душу посещало не только полное безжалостное бесчувствие. Какое-то дикое страшное удовольствие приходило, накатывало волной и просто распирало грудь, разрывало её на клочки - так, что хотелось просто стонать от этого болезненного наслаждения, словно был он в тот миг верхом на чудесной сладострастной женщине, подобной своею красою золотой Фрейе, и, умирая в самом последнем своём движении внутри неё, становился пустым, возносился на дивные небеса Асгарда в своём исступлённом буйстве плотской любви...Асгард

     Гуннхильд имеет право проклясть его самыми страшными словами - ведь она, при всей её суровости и храбрости, даже при твёрдости и, пожалуй, жестокости её сердца, была весьма утончённым существом, полным сострадания к людям. Полной того, чего Гуннар был или почти лишён от рождения, или лишился за долгие годы кровавых викингских походов. Например, часто с ним было так - если сострадание вдруг посещало душу Гуннара, он ощущал острую боль и в самом сердце, и во всём своём существе. Жалость, родня состраданию - тоже была чужим чувством в его душе, инородным телом, подобным острому наконечнику копья или стрелы в ране, причиняющим нестерпимую острую боль. Ему до крайности нехорошо было, пронзённому всею этой болью - и хуже всего было то, что непонятно это ему было, совершенно необъяснимо. И Гуннар - просто становился болен... Потому и боялся он жалости и сострадания больше всего, боялся ощутить их в своём сердце - и проявить их не просто к людям, а к своим самым злостным и ненавистным врагам. Но порою - и жалость к врагам нежданной волною острой боли накатывала на Гуннара, и тогда голова его раскалывалась, сердце щемило, и он жаждал, невзвидя света белого, тут же броситься на свой меч, чтобы прекратилась такая мерзость вместе с его жизнью. Не стоило жить - коли ты такой негодный викинг, что врагов своих ненавистных жалеешь... не стоило ТАК позориться в человечьем мире, ценившем лишь жестокую силу и храбрость. Для жалости жёны существуют - пусть они плачут, утоляя своими слезами боли раненых и умирающих; а в сердце мужа-воина наличие жалости и сострадания просто непозволительно. Жалость - позор твой... или, что ещё хуже, болезнь, безумие... Жалость - удел слабых, терпящих поражение. Весь белый свет, вся жизнь, все миры - всё на самом деле БЕСПОЩАДНО! Да и сам Один, Повелитель Асов, плюнет тебе в душу и навсегда лишит светлой участи Вальгаллы - коли ты сопли жалости распустишь. От жалости до малодушия - один шаг. Не место жалости - да в душе воина Земель Норманнов.

     Гуннар избегал жалости всеми силами - поэтому-то и умерщвлял сердце живое внутри себя. Загонял жалость в самые тёмные углы души - и медленно, целенаправленно, убивал, растаптывал, раскрашивал, а после предавал забвению. Старался предать забвению - чтобы ничего подобного больше НИКОГДА НЕ БЫЛО! А более всего избегал он жалости - к себе самому. Он не желал, чтобы его жалели даже самые близкие, даже жёны и дети - и смерть как ненавидел он жалеть самого себя. Ощущение от того, если такое всё же случалось, что его жалели или он сам пожалел вдруг самого себя, странное и довольно жуткое было у Гуннара - будто бы все его застывшие грубые давнишние рубцы превратились снова в зияющие кровоточащие раны, смертно болящие, и при этом какие-то мерзостные нездешние существа начинали медленно высасывать из него кровь прямо из этих открывшихся глубоких ран. Он тогда слабым, уязвимым, беспомощным и трусливым себя ощущал - и хотелось ему стонать и плакать от переполнившей всё существо щемящей боли, полностью позабыв о своём мужестве воина, о своей хвалёной сдержанности, почти что вошедшей в пословицу среди викингов.

 

Продолжение следует….

 

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: