ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 8.04.2018 в 11:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 397

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  

Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

Пролог

 1-8.  9-19.    20-26 .

 Глава 1

Часть 1.  Часть 2.  Часть 3Часть 4.  Часть 5Часть 6.  Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10.  Часть 11.

Глава 2.

Часть 1Часть 2Часть 3Часть 4Часть 5Часть 6Часть 7Часть 8Часть 9Часть 10Часть 11Часть 12Часть 13,  Часть 14Часть 15Часть 16Часть 17Часть 18Часть 19Часть 20Часть 21, Часть 22

    

 

Тяжёлые времена

 

     Беда и смерть - не приходят в одиночку. Так и в Гуннарсхусе. Вскоре после того памятного разговора Гуннара с Гуннхильд у Водопада Пропавших Душ Деллинга родила сразу мёртвого ребёнка - чего никогда ещё не было. Хоть немного, но дети Деллинги раньше жили. Этот родился сразу мёртвеньким. Гуннхильд стало не по себе, когда она увидела каменного холодного младенца. Хельга думала, что он был мёртв последние несколько дней в чреве Деллинги, поэтому матери и было так трудно его родить. Деллинга была после этого долго больна, лежала в беспамятстве, почти при смерти. Мёртвого сына Гуннар и Гуннхильд схоронили молча, без всяких обрядов. Просто - ночью закопали в землю. Он не был живым, не получил имени, не был освящён водой, топором и молотом Тора - он недостоин погребальных обрядов... ибо обряды эти - относятся лишь к тем, кто был живым, а потом умер. А этот ребёнок - пришёл из Миров Смерти, сам мёртвый. Нарушил грань - между Срединным Миром и царством Хель. Так пусть - возвращается Туда, откуда пришёл. Ночью, во мраке, в землю - обратно в Хель, и пусть не тревожит живых своим появлением и присутствием, не сеет свой сумрачный страх...

 Хель

     Хельга и Гуннхильд долгие месяцы ухаживали за больной женщиной. Ближе к лету Деллинга встала с постели, но была больна и слаба. Хельга сказала, что больше детей у нёе не будет. Деллинга даже улыбнулась, услышав это - не будет больше мучений и слёз. Гуннар сильно расстроился, даже нежно приласкал Деллингу - чего раньше почти никогда не делал. Хельга тоже сочувственно посмотрела в глаза молодой женщине. Гуннхильд было всё равно - без Торбьёрна могила и погребальная ладья казались лучше жизни, и страдания Деллинги её совсем не трогали. Младенцем больше, младенцем меньше - всё равно быстро умирают, так уж лучше пусть и не рождаются. И Деллинге, и всей семье лучше. Гудмунд и Гулльрёнд ещё мало что понимали - только хныкали, видя, что все кругом больные и озабоченные.

 

* * *

     Гуннар после своего ранения заметно похудел, могучее здоровье его было серьёзно подпорчено - и, скорее всего, уже навсегда. Даже если Гуннар когда-нибудь и оправится полностью, что слишком сомнительно - никогда он уже не вернётся к своей прежней телесной мощи, щёки его никогда больше не будут румяными. Он, покалеченный, будет только чахнуть из года в год, медленно умирать всю жизнь, оставшуюся ему - коли быстро от ран умереть не удалось. По утрам он кашлял, харкая кровью, часто сильно задыхался и жаловался на страшную боль в боку. Гуннхильд видела - он мог что-нибудь мастерить, сидя на скамье, а потом вдруг лицо его искажалось, он хватался за свой левый бок, сгибался пополам и просто падал на скамью, скрежеща зубами. Потом он мучительно и долго кашлял - и из него выходила алая кровь, прямо изо рта, и бледное лицо его застывало в каком-то странном и жутком выражении ужаса, совершенно безмолвного. Она, испуганная, тогда подлетала к нему, заключала его в крепкие-крепкие объятия - и чувствовала, как он весь крупно дрожит изнутри...

 

     Конечно, Гуннар вернул её тогда, когда она у пропасти Водопада Пропавших Души стояла и почти что сорвалась в пропасть, схватил её своей рукою и удержал, не дал вниз свалиться - но после того руку у него свело, и рёбра нещадно болели ещё много ночей, рана в груди вскрылась. Он тогда ослабел и в лёжку лежал - силы его были совершенно исчерпаны. Однако - тогда-то ВПЕРВЫЕ за многие дни и ночи он ощутил себя СЧАСТЛИВЫМ. И - сильным... стоящим ещё чего-то в этой жизни, могущим решать трудные вопросы и дела. Было так, что будто бы он вновь - вручил жизнь своей дочери, более чем через тринадцать зим после её рождения. Такое, как ни странно - заставило Гуннара сына Гисли воспрянуть, немного отойти от своей тяжкой печали после поражения от руки Олава Меткое Копьё, гибели дружины и собственных разговоров с Богом Смерти на равных...

 

* * *

     Хельга Синеокая беспокоилась за Гуннара. Боялась - сын станет совсем калекой или вообще скоро умрёт. Хворь смертная подтачивала силы Гуннара сына Гисли, навеки запечатлела призрачную бледность на его лице. Несколько раз рана в его груди открывалась - прорывалась полностью, с обильным кровотечением. Хельга тогда ухаживала за сыном - бинтовала ему бок, давала специальное питьё, настоенное на лечебных травах, чтобы кровь меньше шла горлом. Однажды ей пришлось сидеть около него всю неделю, не засыпая - пока он, весь измученный и истёкший кровью, лежал совершенно неподвижно...лечебные травы

     Крови из него вышло так много за время слишком долго болезни после раны - что люди с трудом понимали, как же он ещё жив. Чтобы восстановить кровь в его жилах - Гуннара всё время кормили сырой печенью и отпаивали свежей кровью после забоя скота, иногда даже поили и свежей человечьей кровью. Только - помогало мало. Гуннар был всё время - мертвенно бледен. Он то и дело хватался за голову, склонясь, когда слишком резко вставал с ложа или ходил - чтобы не потерять сознания неожиданно. Невозможная телесная слабость одолевала его - и Гуннар часто падал в обмороки, словно баба какая беременная или слабосильная. Чтобы помочь ему встать или пойти, приходилось часто Гуннхильд или Торгейру поддерживать его сзади под плечи. Но часто - Гуннар просто днями и ночами лежал в постели или на почётной скамье Гуннарсхуса. Не было порою сил даже встать и одеться - и делать ВОВСЕ НИЧЕГО не хотелось...

     Теперь Гуннхильд сидела у его ложа, попеременно с Хельгой - и бережно, ласково ухаживала за своим отцом. Больше отец не казался ей богом, а был просто любимым человеком. Единственным теперь из тех, кого любила - и он страдал. Даже когда его рана совсем закрылась - его мучили постоянные боли и кашель, всё время мутило и сознание часто уходило прочь. Гуннхильд чувствовала все его страдания и нежно ластилась к нему, когда ему было очень больно или нехорошо. Он тогда обнимал дочь своей рукой, и они могли долго так сидеть - молча. Никто так не понимал друг друга, как они.

 

* * *

     Летом заболела и слегла Хельга Синеокая - женщина, никогда не болевшая, сильная, на которой и держался весь их дом. Гуннхильд ухаживала за ней, Деллинга помогала. Но Хельге было всё хуже и хуже - у неё отнялась правая рука, потом, уже ближе к осени, Хельга уже и вовсе не могла встать с постели. За три дня до своей смерти она говорила с Гуннхильд, наставляла её, готовила к управлению домом в то время, когда отец и Деллинга были больны, сама Хельга умирала, а Гудмунд с Гулльрёнд были очень малы. В день смерти она очень долго говорила со своим сыном Гуннаром наедине - Гуннхильд потом увидела слёзы на щеках Хельги Синеокой. Гуннхильд поняла слёзы бабушки...

 

Хельга Синеокая, дочь Хьёрварда

О судьбе Гуннара

 

     Хельга дочь Хьёрварда как мать хотела долгого века жизни своему единственному обожаемому сыну, богатства и счастья - а он выбрал жизнь викинга, полную беспокойства и риска, неизвестности и возможности погибнуть в любой миг. Вмешивался в каждую драку и имел большие проблемы даже с Законом исландского свободного Альтинга. А с норвежскими законами дела у него были ещё более неважными - потому он и переехал на всю жизнь сюда, в Исландию, и мать свою перевёз сюда на старости лет, оторвав от привычной норвежской земли. Гуннар потерял здоровье в походах, растрачивал деньги и ценности на роскошные пиры и на сборы своей дружины; в любви и в семейной жизни был явно несчастен, семья с её заботами тяготила его; а более всего сын Хельги мечтал... о прекрасной смерти в бою и о Вальгалле. Счастья не было в жизни Гуннара, её сына - вот он и искал счастье в смерти, надеясь, что у Одина ему будет куда лучше, чем на тверди земной. Хельга была свидетелем тому, что Гуннар несколько раз пытался сам покончить с собой - и матери то было страшно... Почему он столь сильно и упорно - хотел расстаться с тем даром жизни, который она ему вручила по воле асов? Хельга вспоминала, как тяжело ходила она беременность с ним в утробе, как трудно он рождался на свет - словно тогда уже не хотел жить... Знал, что норны нехорошие встретят его при рождении, знал, что будет несчастлив! В груди Гуннар носил какую-то страшную пустоту, которую хотел заполнить хоть чем-нибудь - но ни любовь, ни семья, ни дети, ни богатства, ни драки, ни убийства, ни победы с поражениями, ни странствия ничем не заполняли ту мировую пропасть Гиннунгагап, которая зияла в душе Гуннара с самой юности, а к зрелости только углублялась и расширялась, убивая в нём всё человеческое, всё живое... Вера в Одина и в Вальгаллу заполняла эту страшную пустоту - но не дарила покой и долголетие, которых Хельга всегда желала Гуннару, молясь всевышним богам за него и принося жертвы. ОдинГуннар - одержимо и неистово поклонялся смерти, тому её лику, который по нраву был ему. Лику - Одина Одноглазого, Дару Одина. Гуннар не только поклонялся своей грядущей гибели - но ещё и странным образом любил её, ждал с каким-то жутким нетерпением и любопытством. Подумать страшно Хельге было - но Гуннар был явно из тех избранных безумных людей, что способны благословить руку своего грядущего убийцы. За то - что поставила эта рука, пронзившая ему сердце, его на путь в Вальгаллу, подарила неземную радость и вечное счастье, которого вовсе нет на тверди земной. Сам шёл Гуннар - к вратам Вальгаллы. Своими ногами, осознанно. И с годами мысль попасть поскорее в Вальгаллу стала у Гуннара просто навязчивой - он и жизнь саму начал мыслить лишь как досадное препятствие на пути в Вальгаллу, как нечто пустое и бессмысленное, то, к чему не стоит привязываться, что вовсе не достойно его любви и привязанности. Какой уж тут - долгий век безбедной жизни, коли думы такие у Гуннара... безнадёжные и невесёлые?

 Хельгу мучило всё время то, что, видно, недолюбила она своего сына, раз он так навязчиво думал о смерти в столь молодые цветущие годы - при семье, детях и богатстве. Не уберегла Хельга Гуннара от его страшного жребия, не помогла справиться с несчастьями, не утешила, как надо... И вот - покидает его. Оставляет своего Гуннара сына Гисли наедине - с его пропастью, с его призраками, с его изломанной судьбой, со шрамами на душе и на теле, с богами смерти как постоянными собеседниками и верными друзьями.

 

*   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *

 

Смерть Хельги Синеокой, дочери Хьёрварда

 

     После Хельга долго говорила с Деллингой, просила прощения за всё плохое, просила, чтобы Деллинга была более внимательной и ласковой с Гуннаром. Умерла она на руках Гуннара. Гуннхильд, Гудмунд и Гулльрёнд видели её уже мёртвой, накрытой с головой белой тканью. Гулльрёнд и Гудмунд боялись покойницы и даже близко не подходили, хотя бабушка Хельга при жизни очень любила и баловала их. Одна Гуннхильд сняла покрывало и поцеловала мёртвую бабушку в лоб. Она не могла поверить в смерть Хельги Синеокой.

-Вот и ты ушла, мама, - проговорил Гуннар, сурово и отрешённо, как и всегда, когда он сообщал о чьей-то смерти.

 Голос его сорвался на этих словах, и он замолк, стиснув зубы, как при сильной боли. Глаза заслезились - возможно, это от духоты, ведь много народу прощалось с Хельгой, уважаемой во всей округе Брейдафьорда и даже за пределами этих мест. Гуннхильд подошла к нему: «Будем горевать вместе, отец!» Для Гуннхильд весь мир рушился без Хельги. Смерть Торбьёрна ещё можно было пережить, но смерть бабушки? Кто будет говорить с ней, кроме отца? Кто раскроет тайны всех миров? Кто приласкает и даст мудрое напутствие в жизни? Так одиноко - нет Торбьёрна и нет Хельги. А отец серьёзно болен и тоже может умереть... Что делать? Гуннхильд наполняла тоска одиночества и бессилия - перед волей гораздо более могущественной, чем человеческая. То было гораздо страшнее и больнее, чем самое тягостное горе в мире. Осознание этого было тем ужаснее, потому что - впервые в жизни и вовсе непонятно. И ни одно действие не могло ни вернуть бабушку Хельгу из подземелий Хель, ни помочь. Просто - пустая чёрная тоска. Видно, это и называют смертью люди в Мидгарде, и горюют.

 

* * *

 Хельгу торжественно сожгли на костре - чтобы дух её светлый ушёл не в землю с её мраком, а в самое небо, в Высший Мир, к самим асам. Потом, спустя некоторое время после погребального костра Хельги дочери Хьёрварда - Гуннар распорядился о том, чтобы воздвигли небольшой курган в память о ней и положили туда прах его почтенной матери. Ведь так испокон веков - погребали своих родичей даны и венды в Даннемарке, на родине Хельги Синеокой, матери Гуннара...

Обратите внимание на новые статьи в рубрике «Читальный зал»

Во время погребения бабушки Хельги Гуннхильд причитала, но не рыдала. Она никогда не рыдала на погребениях, и вообще не умела плакать - ни от страха, ни от боли, ни от тоски. Всё самое худшее в её жизни - уже случилось. Так - Гуннхильд думала тогда... На отца было больно смотреть, Деллинга безудержно вопила, дети тоже ревели во всю глотку. На пиру отец и Гуннхильд молчали. Потом ушли, упали в объятия друг друга и беззвучно, бесслёзно и долго рыдали. Гуннхильд тогда первая взяла себя в руки и успокоила отца, дух которого совсем изнемог за последние месяцы.

 

Пропасть Гиннунгагап

 

 ...Ей было страшно в ту ночь видеть, как отец, придя в себя немного от судорожных бесслёзных рыданий, долго-долго бессмысленно разглядывал догорающую лучину. От бессмысленности немигающего взгляда Гуннара дочери стало так не по себе, что озноб холодным лезвием пронзил её тело, и Гуннхильд начала мелко дрожать. Она пыталась закутаться с головой в свою одежду, но это не помогало - было так худо, что зуб на зуб не попадал. Она хотела спросить отца о чём-то очень важном, но не могла - все человеческие слова улетали прочь, не успев коснуться языка. А взгляд отца пугал всё больше и больше - он словно высматривал нечто в одном из нездешних миров, но, казалось, так и не мог встретить то, что так долго высматривал. Глаза были как неживые. Бессмысленность взгляда - сама бездонная пропасть Гиннунгагап. Если бы случился Рагнарёк в этот миг, то Гуннар не был бы ни удивлён, ни потрясён.

-Что ты видишь? - спросила она его тогда наконец сбивчивым шёпотом своего совсем замёрзшего голоса.

 Рагнарёк

 Ей было невмоготу ещё дольше терпеть этот глубокий взгляд бессмысленных глаз, устремлённый в никуда. И догоравшая лучина пронзала душу смертной тоской. Хотелось кричать, вопить, стонать, рвать на себе волосы, биться в припадке - но получился лишь мёрзлый шёпот. Холодный, как льды в самой Хель. Но Гуннар услышал - несмотря на свою потустороннюю отрешённость. Лучше бы не слышал и не отвечал, ибо ответ его потряс Гуннхильд. Помнит она его уже не один год, и будет помнить, пока ходит по земле Мидгарда и дышит.

-Она догорает... Пламя гаснет - даже у духа огня нет вечного дыхания! Что уж говорить о людях? Все догорают, умирают, гаснут. Так и мать моя, вечная память теперь ей суждена - погасла, как вот эта лучина. Люди и огни умирают от старости и бессилия, моя Гуннхильд, таков их жребий. Если не погибнешь в битве в расцвете сил, не оставишь дороги этого мира ради радости в золотой бессмертной Вальгалле, то - догоришь, как это пламя. И хорошо, если сгоришь, как мать моя добрая, Хельга Синеокая! Сердце её великое горело любовью и радостью всю жизнь, пока не сгорело дотла... А то - сгниёшь, как многие и многие людишки на просторах огромного Мидгарда, и после смрада того станешь пеплом, а дух пойдёт в Хель по рекам из гноя и зловонным хладным подземельям. Ведь одни горят, а другие... гниют... всю жизнь! И после самой смерти!

 Гуннхильд ничего не ответила - лишь пристально смотрела прямо в глаза отца, а сквозь глаза в самое его сердце. Ответить было нечего - после ТАКИХ слов. И вопрос, тот, который всё мучил её - застыл льдом на устах Гуннхильд, остался невысказанным. Речь человечья была излишня в этот миг. Гуннхильд впервые в жизни, ей тогда так казалось, всё поняла без слов - то, куда же уходят мёртвые с погребального костра, и зачем жить, чтобы после умереть. Как жить, потеряв близких, кровных, родных... ЧТО же такое это - Смерть - такая близкая, осязаемая в тот миг, освобождённая от всех оков.

 Гуннхильд ещё теснее прильнула к своему отцу - и почуяла тогда, что его изнутри бьёт та же ледяная дрожь, что терзала её уже так давно после погребения Хельги Синеокой. И тогда Гуннар, изо всех сил обняв свою дочь, тихо, почти беззвучно, заплакал - до последнего подавляя свой плач, как только мог. Это было как в страшный, памятный, день его возвращения после поражения - будто он снова с огромными усилиями и мукой подавлял в себе стоны боли от тяжёлой, смертной, раны. Несколько его горячих слёз упали на руку Гуннхильд, обожгли. Никто, кроме неё, наверное, никогда не видел близко его слёз - обжигающих и густо-солёных, как сама кровь. Она опять ничего не сказала, не укоряла его за это - сделала вид, что ничего не заметила. Знала - и всевышние боги плакали, когда случалось нечто смертно-тяжёлое, непоправимое для судеб Девяти Миров. Оплакивали же всевышние светлого Бальдра - только великанша Хюррокин и сам Локи подлый не плакали. ЛокиГуннар Гисласон - всё-таки не йотун какой-нибудь, да не Локи подлый! Гуннар слишком много тяжёлого перенёс за эту зиму - и потерял мать, которую просто боготворил. Мать Гуннар Гисласон любил больше своего отца и даже больше их всех - всей семьи, вместе взятой. С Хельгой Синеокой от него уходил целый век жизни. Потеря, казалось тогда, окончательно сломила его, придавила к земле тяжёлым камнем - и ему не встать. Гуннхильд не пришлось в жизни пережить такого, как отец - поэтому она хранила верное суровое молчание. Гуннхильд ещё не теряла родителей и не понимала - каково это, потерять мать или отца. Она потеряла лишь жениха и была слишком юна, чтобы возродиться от навалившегося горя заново. А на лице отца - отразилась впервые череда прожитых зим и лет, отразились и следы шрамов от вражеских мечей, не видные прежде из-за здорового румянца. Теперь болезненная бледность, заметная даже в темноте, предательски выдавала всё, что Гуннар пережил раньше - и то были отнюдь не хорошие и приятные события. Гуннхильд почудились тогда весьма осязаемо все те мёртвые, кого он препроводил своей рукою в Вальгаллу и Хель, и те, любимые, кого он потерял с мукою в сердце. Бесчисленное бледное войско - в его глазах, на миг потерявших обычную непроницаемость - озарённое двумя огнями лучин. Видно, именно этих несметных мёртвых узрел Гуннар, безумно глядя на безнадёжно горящую лучину. Углублялся взор Гуннара и всё это призрачное воинство смерти - в бездну, которой нет предела и названия. Гуннхильд просто застыла, вдруг узрев всё - даже если она что-то и хотела после сказать ему в утешение, то просто не смогла. Понимания её девчоночьего ещё не хватало, чтобы высказаться ПОСЛЕ ТАКОГО, и силы юного духа пока не хватало, чтобы пересилить тяжесть, одолеть глубину горя, помочь отцу хоть как-то... Узрев саму бездну Пропасти Гиннунгагап, люди молчат. Стынут в смертном ужасе молчания.

 

Продолжение следует…

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: