ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 25.03.2018 в 10:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 299

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  

Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

Пролог

 1-8.  9-19.    20-26 .

 Глава 1

Часть 1.  Часть 2.  Часть 3Часть 4.  Часть 5Часть 6.  Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10.  Часть 11.

Глава 2.

Часть 1Часть 2Часть 3Часть 4Часть 5Часть 6Часть 7Часть 8Часть 9Часть 10Часть 11Часть 12Часть 13,  Часть 14Часть 15Часть 16Часть 17Часть 18Часть 19Часть 20,

 

   

* * *

     ...Старуха пела что-то, уже совсем невнятное, воскуряла можжевёловые ветви, время от времени била в какой-то бубен, обтянутый кожей и потому слишком гулко звучащий - и не переставая раскладывала руны на скамье рядом, шёпотом перечисляя весь футарк по нескольку раз... Ещё и ещё раз, всё в одном и том же ритме... Сколько раз конкретно она произнесла футарк - Гуннар не смог сосчитать, как ни силился. Внимание его рассеивалось - прямо как дым от можжевёловых воскурений в прозрачном холодном воздухе вверху, над потолком...Викинги 

     От биения бубна, шёпота и тайной песни, не каждому ведомой, глаза его, хотевшие было раскрыться полностью, закрывались снова - и дух Гуннара снова погружался в дремоту, подобную странному трансу, в который он раньше вводил сам себя перед битвой, чтобы выйти из тела и уступить там место волку, погрузиться в неизбывный берсерксганг. Довольно часто он вводил себя в такое состояние и после битвы - когда ему зашивали и перевязывали глубокие раны прямо в викингском походе люди, порою совершенно неискусные в этом деле, и Гуннар не желал ощущать страшную боль так, чтобы его стоны и слёзы вызывали у его воинов то испуганные взгляды, а то даже и смешки. Если Гуннар успешно входил в такой транс - тело его становилось совершенно нечувствительным к боли, а дух быстро отходил и от болезненных воспоминаний о собственных ранах, и от всегда жуткой для него памяти о последних взглядах врагов, убитых им в жестокой ярости зверя, в звоне мечей сечи... Старуха явно заговаривала его, погружала в этот самый транс, сродни бесчувствию берсерка - и Гуннару сейчас это очень нравилось. Он блаженствовал, он был сейчас счастливым от этих мерных гулких ударов в бубен да заклятий и песен, напетых-нашёптанных на руны. В белом тумане мерцал синий старухин плащ - плащ колдуна, Посвящённого во все знания Одина. И перед глазами Гуннара вставали сноподобные видения - это был вовсе не тот пугающий его потусторонний бред от рвущей грудь его на клочки боли, что был с ним почти десять дней и ночей. Это были яркие и красивые звери, похожие на того, что был когда-то на форштевне его Алого Дракона, это были высокие птицы - гордые горные орлы с красивыми, блестящими на Солнце, перьями крыльев, иссиня-чёрные вороны, вещие вестники Всеотца, парящие в прозрачной светлой синеве небес и сообщающие сейчас Гуннару всё, что творится во всех мирах, пронизанных ветвями Ясеня Иггдрасиля. И время от времени Гуннар видел далёкие шапки великих исландских ледников, сияющие в белом свете - и мерно шумели да плескали холодные морские волны. Солёные, синие, с пеной на гребнях - в них пели дочери Эгира и Ран. Волны смывали с Гуннара боль и усталость, умиротворяли его, почти что усыпляли - он расслаблялся в их глубине, он почти что не ощущал своего тела в воде, а вода ласкала его, легко-легко так поглаживала... Бубен всё пел, а руны шептали и шептали свои имена растворившемуся в воде и в полёте птиц поднебесья Гуннару - сила и радость всё росли и росли в нём.

 

…..Он был рождён заново, был вновь живым и жаждал жизни.

 

Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей

Самое первое горе

 

     Торбьёрн сын Кари оказался в конце концов в более серьёзном положении, чем Гуннар-конунг - Торбьёрну было очень худо. У него в груди были две раны, одна из них сквозная: копьё, вонзившись Торбьёрну в грудь слева под ключицей, сломало несколько рёбер и вышло наружу из спины, проломив и пронзив лопатку. Лёгкое в груди было серьёзно задето. Вторая рана на теле тоже была глубокой, кровоточащей и опасной - меч до костей разрубил ему грудь справа. Два ребра треснули, но, правда, не сломались, и правое лёгкое не было повреждено - но рана была очень болезненна, хотя и не столь опасна, как первая, от копья слева.

 Valhalla

     Торбьёрн сын Кари испытывал очень сильные мучения, всё время стонал и бредил. Он, конечно, на самом деле был ранен более легко, чем Гуннар - все надеялись на жизнь Торбьёрна в куда большей степени, чем на жизнь Гуннара-конунга. Тем более, Торбьёрн был вдвое моложе своего предводителя - ожидали, что юные силы обязательно одолеют болезнь, справятся с ранами и большой потерей крови. Только вот - вышло совсем не так. Торбьёрн был моложе Гуннара намного, это так - но был не столь крепок и стоек, как конунг, в юности бывший почти что неуязвимым берсерком, не столь силён телом и духом, не столь полнокровен. И Торбьёрн сын Кари не привык, как Гуннар сын Гисли, конунг Гроза Кораблей, к ранам и тяжким мучениям от них. В свои семнадцать зим от роду Торбьёрн был ещё почти ребёнок, не успел дорасти до полного расцвета всех своих сил. Ему крайне не хватало - того дарящего телу воина стальную выдержку и выносливость зрелого мужества, в полном расцвете которого был его вождь Гуннар. Боль ран была нестерпима для Торбьёрна - от неё он тихо плакал, спрятав лицо под одеяло, когда его перевязывали, пока совсем не терял сознания. Он часто терял сознание от боли - и это его страшно пугало. Он боялся - так часто проваливаться в кромешную непознанную тьму... Кроме боли, Торбьёрн всё время испытывал ещё дикий страх и ужас, от которых всё его тело мелко трясло - это тоже делало своё дело, полностью обессиливало юношу и лишало его последней надежды остаться живым и здоровым. В Торбьёрне вовсе не было силы бороться с мучительной болью и потерей крови - юноша просто тихо угасал, вовсе не в силах вынести своих мук. Все силы - были съедены страхом, безнадёжностью на душе и общим безрадостным да угнетённым состоянием после поражения в ужасной битве с этой зверской рожей в шлеме-маске, конунгом Олавом Меткое Копьё. Жестокое лицо врага, вскрывшего его копьём - преследовало Торбьёрна чуть ли не больше, чем Гуннара-конунга, которого связывала с этим Олавом сыном Орма давняя личная вражда. И Торбьёрна сына Кари лицо Олава ужасало куда хуже, чем Гуннара - ведь, когда огромный и такой мощный враг вонзил своё длинное копьё с широким наконечником в грудь Торбьёрну, на лице врага не было НИЧЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО!.. От воспоминаний о собственном ранении Торбьёрн покрывался холодным потом и болезненно стонал - будто враг, уже который раз за это время, снова и снова вонзает в самую грудь его копьё, проворачивает его в костях и жилах и со злорадным гулким хохотом вырывает наружу. Кроваво-красный наконечник сверкает в последнем луче уходящего из мира Солнца над головой Торбьёрна, из груди выплёскивается сразу много крови - Торбьёрн хрипит и надрывно стонет, сгибаясь пополам, и вот он уже во тьме кромешной... ЭТО УЖАС. Память - делала боль ран и вовсе невозможной. Торбьёрн чувствовал - он с этим просто не может жить. Не в состоянии... Тяжкое страдание полностью подавляло его - и уверенно тянуло в Миры Смерти.

 

* * *

     Гуннхильд дочь Гуннара сидела то у него, то у своего отца. Когда Гуннар уже был вне опасности, девушка почти переселилась к Торбьёрну, сидела возле него днями и ночами, читала заклинания, резала руны и молила богов о выздоровлении. Потом стали приходить и Хельга, и Торгейр Годи Фрейра, и прорицательница Гроа, и другие окрестные женщины, сведущие в колдовстве - но только юноше становилось всё хуже и хуже. Приходил и Гуннар, уже вполне выздоровевший после своей страшной раны, сидел целые дни возле несчастного. Один раз Гуннхильд увидела: отец сидит у постели Торбьёрна, и по суровому отцовскому лицу катится прозрачная слеза. Значит, дело совсем плохо, если отец плачет! Она спросила отца на ухо, что же его так расстроило, и Гуннар ответил: «Он умрёт скоро, я вижу, а ведь ему всего восемнадцать зим. Мне жаль, что я не смог уберечь от смерти этого храброго мальчика, твоего жениха». Гуннхильд вся побледнела и без слов обняла отца. Ещё раз взглянула она на своего друга, своего кровного брата - и сама увидела, что скоро Один заберёт его в Вальгаллу. Она тогда подумала: «Лучше бы он сразу погиб на месте, чем так мучиться. Он не может вынести такие муки, не может!» Она всё равно сидела рядом с ним, даже зная, что он обречён на смерть и ему ничем не поможешь - разделяя каждое его мучение, как подобает подруге, сестре и невесте.

 

* * *

     Последний свой день Торбьёрн Карасон встретил рядом с ней. Ему тогда стало немного лучше, и он смог даже поговорить с девушкой.

-Гуннхильд... Я счастлив, что тут... рядом с тобой.

-Не говори, пожалуйста... Тебе вредно.

-Всё равно я не буду жить. Хотя очень хочется - именно сейчас. Я... сегодня... умру. Будь рядом со мной, не покидай... любимая моя... Я уже не увижу твоего расцвета... И через несколько лет другой будет целовать твои губы...

 Викинги

-Никогда, - неожиданно произнесла Гуннхильд в ответ на его слова.

-Что... никогда?

-Не забуду тебя, Торбьёрн... Буду помнить... тут, - она прижала его тонкую бледную руку к своему сердцу. Оно то замирало, то очень сильно билось.

И она едва слышно прошептала:

-Если бы я знала, что ты оживёшь после того, как я вложу тебе в грудь своё сердце, я бы вынула сейчас же сердце из своей груди!

Он услышал:

-Зачем так? Меня уже не вернуть. В Вальгалле накрыт стол для меня... - он улыбнулся. - Всё не так страшно... Только будь со мной, мой цветочек весенний, будь рядом, девочка моя...

Она печально взглянула ему в бледное лицо и поймала его страдальческий взгляд. Синий взгляд глаз, которые скоро закроются. Навеки. Потом молча поправила на нём одеяло, взяла его холодные руки и поцеловала каждую. Торбьёрн всё больше бледнел, биения крови в руках почти не было.

-Вот так... Возьми меня за руки... Подойди ближе, ещё ближе...

Она слушалась его безмолвно.

-А теперь обними меня крепко-крепко...

Она обняла Торбьёрна.

Он долго пронзительно глядел в её лицо, словно вручая ей свой дух. Потом холодными губами поцеловал её в лоб, благодарно глядя в глаза:

-Обними меня ещё крепче, приподними... Я хочу видеть свет дня... Я хочу видеть... тебя...

Она сделала, как он сказал.

Они так сидели довольно долго, и Гуннхильд нежно гладила его по голове... К вечеру им овладела горячка, и он стал мучиться гораздо сильнее, чем раньше.

-Положить тебя? - спросила Гуннхильд, всё ещё сжимавшая его в объятиях.

-Нет... нет... Мне просто немного больно, но всё пройдёт, всё очень скоро пройдёт... Я вижу - свет уже меркнет... Смерть совсем близка... Совсем... Обними меня, Гуннхильд, мне страшно... Но всё очень скоро пройдёт, и меня уже совсем не будет в мире живых... - Гуннхильд в ответ только прижимала его к себе всё сильнее и сильнее.

Он начал едва заметно дрожать.

-А теперь... поцелуй меня... в последний раз... перед тем, как я стану мертвецом... - и она, прислонив его голову к своему плечу, поцеловала юношу прямо в холодные губы.

Он сильно содрогнулся в её объятиях и затих.

Гуннхильд так и держала его в своих руках, не веря, что он уже в стране Одина. Поправила ему волосы, провела рукой по больной лопатке, словно желая забрать себе всю его боль.

Вошедшие люди, среди которых были и отец с Хельгой, так и застали их - он лежал мёртвый, а она обнимала его и гладила по голове.

-Отпусти его, девочка. Он уже давно умер, - сказала ей Хельга.

Но Гуннхильд ещё крепче обняла Торбьёрна и сказала бабушке:

-Нет... Он только лишился чувств... Торбьёрн не может вынести боли... Сейчас он очнётся и посмотрит на нас...

 Хельга горестно покачала головой и подвела отца к кровати Торбьёрна.

Отец сжал холодную руку юноши в своей. Кровь в жилах совсем не билась. Дотронулся к шее, послушал сердце - ничего. Дух покинул тело Торбьёрна Карасона.

-Он умер и похолодел... Отпусти его, дочка, - сурово и вместе с тем мягко сказал Гуннар.Викинги

 Ему Гуннхильд поверила, разжала объятия и бережно уложила мёртвого Торбьёрна на постель, закрыла его застывшие синие глаза, расправила длинные спутанные волосы, поправила рубашку, как будто затем, чтобы ему было легче дышать. Прежде она никогда не видела смерть так близко, на её глазах, на её руках - всё, что она узрела, потрясло девушку до глубины души. Гуннхильд никак не могла поверить, что Торбьёрн, её друг, с которым они бегали вместе по хейди, плавали вместе на лодках, рвали летние цветы, долго беседовали и целовались, с которым они даже обменялись кровью - умер. Лежит - совсем неподвижен, бледен, не дышит... Он совсем молод - на пять зим только старше, и так сильно мучился, и умер... Одно дело - умирающие глупые младенцы Деллинги, они ещё ничего не чувствуют и не соображают, а другое дело - умирающий юноша, страдающий от ран. Юноша, который прямо говорит: «Я хочу жить!» и тоскливо смотрит на гаснущий свет, а потом - в её лицо. И так хочется помочь и спасти, и знаешь - помочь и спасти нечем, он обречён. И чувствуешь своё бессилие перед богами и холодным равнодушным миром. Это невозможно вынести. Гуннхильд закрыла лицо руками и сидела, склонившись, у его постели, не рыдая и ничего не говоря.

Отец поднял её, прислонил к своему плечу и обнял, заслоняя собою от холодного жестокого мира.

-Все люди умирают, такова жизнь. Прими это мужественно, - сурово сказал он, и эти слова подействовали лучше любого утешения.

Хельга Синеокая печально смотрела на труп юноши, викинги склонили свои головы в молчании.

 

* * *

 На следующий день было сожжение. Родичи оплакивали Торбьёрна Карасона, Гуннхильд причитала и говорила все сочинённые ею висы к нему - даже те, какие она так и не смогла сказать ему при его жизни. Но плакать - она не могла. Даже - на его сожжении. Её сердце изнемогло и умерло намного раньше, ещё тогда, когда она впервые увидела раненого Торбьёрна - и разом поняла, что он обречён, что он обязательно умрёт. Теперь же - её сердце окончательно догорало...

Отец и его скальд, Эйнар сын Эйвинда, вместе пели погребальную песнь. Гуннхильд впервые видела такой пышный погребальный обряд, и ей становилось немного не по себе. Юношу положили в ладью - обмытого, нарядного, красивого - подожгли, немного подождали и толкнули ладью. Она поплыла горячим факелом в открытое море и исчезла за горизонтом. Гуннхильд слилась с этим костром, с этой ладьёй, уходящей на Юг да на Запад, за самые края Неба - и сердце Гуннхильд так больно горело внутри, горело в море на этом костре, что было ни вдохнуть, ни выдохнуть. После сожжения Торбьёрна сына Кари она ощутила себя - горстью серо-чёрного пепла с его костра. Ни на что не хватало сил. Опустошение - съело душу, прямо как чёрный дракон иногда съедает Солнце светлое среди дня. Мало сказать, что Гуннхильд тогда вовсе не хотелось жить - она просто не ощущала себя живой ни единого мига. Она была мёртвой. Она - горсть пепла из Хель. Гуннхильд отпустила любимого в Вальгаллу, в море света, тепла, в мир вечной радости - а в себя взяла всё тяжёлое проклятие Подземных Миров. Имя проклятию - Опустошение. Оно будет с нею всю оставшуюся жизнь - пока смерть не возьмёт её, не освободит...пьяные викинги

 Вечером был пир - весьма весёлый, как это бывает на погребениях викингов, обретших радость в Вальгалле Одина - но ни один кусок не лез в горло Гуннхильд. Хотелось зажать уши и спрятаться под стол.

Гуннхильд хотела умереть вместе с Торбьёрном, но отец помешал ей, отняв у неё нож, который она приготовила в ночь прощания с Торбьёрном, чтобы заколоть себя - ведь она обещала своему любимому разделить все его муки и смерть с ним, не жить после него. Гуннар, тогда сам едва живой и осенённый смертной печалью - на пиру долго отговаривал Гуннхильд от следования за Торбьёрном сыном Кари, воином светлой Вальгаллы, Путями Мёртвых. Он потратил на это немало своих сил - однако переубедил Гуннхильд свою в конце концов. И ей тогда было довольно странно и даже страшно осознать - НАСКОЛЬКО же, оказывается, суровый конунг викингов Гуннар Гроза Кораблей любил её, свою дочь... Она была единственная его радость - она не должна была и думать о своей смерти в таком юном возрасте. Её самоубийства на своих глазах - Гуннар бы просто не перенёс. У него разорвалось бы сердце на месте.

   

Продолжение следует…

 

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: