ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 18.03.2018 в 10:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 436

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  

Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

Пролог

 1-8.  9-19.    20-26 .

 Глава 1

Часть 1.  Часть 2.  Часть 3Часть 4.  Часть 5Часть 6.  Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10.  Часть 11.

Глава 2.

Часть 1Часть 2Часть 3Часть 4Часть 5Часть 6Часть 7Часть 8Часть 9Часть 10Часть 11Часть 12Часть 13,  Часть 14Часть 15Часть 16Часть 17, Часть 18, Часть 19

 

   

 

Гуннар Гроза Кораблей

Дважды рождённый

 

После полудня Гуннар проснулся и даже почувствовал некоторую бодрость во всём теле - впервые за всё это время после своего ранения. Он даже удивился себе самому - хотелось улыбаться от радости, и рану в груди он почти что не ощущал. Ему было странно не ощущать никакой боли и никакого неудобства, совершенно странно и даже как-то неловко - за время своих страданий он уже настолько сроднился с постоянной болью, что её отсутствие воспринималось им почти как бедствие. Воздух был пропитан можжевёловыми воскурениями, и от этого у Гуннара слегка кружилась голова - это тоже было странно приятно. ВикингиВедь это не было тем, прежним, мучительным головокружением - верчением красных и зелёных пятен в глазах, либо пенными изгибами бледно-зелёных морских волн, тянущих на самое дно, глубоко-глубоко под воду - которое предвещало полный провал во тьму после кровавой вспышки невыносимой боли. Гуннар слегка приоткрыл глаза - над его ложем парили волшебные клубы белого дыма, и чьи-то руки в серых меховых рукавицах раскладывали деревянные брусочки с рунами на скамье рядом.

-Фе, Ур, Турс, Ас, Рейд, Кан, - шептал утробный старческий голос, слишком знакомый Гуннару.

Гуннар знал - это была прорицательница Гроа дочь Асбьёрна, старая тётка Торгейра Годи. Гуннар её всегда узнавал - даже когда она несколькими днями раньше колдовала над ним, совсем бесчувственным. Узнал и сейчас - почти не глядя. Голос Гроа был слишком узнаваемым. И сила колдуньи, так и идущая от неё - тоже ощущалась, даже совсем издалека. Даже - когда Гуннар в совсем глухом обмороке был. Гуннар всегда узнавал вслепую - Посвящённых в то же Знание, что и он сам...

Гроа совершала над ним какой-то обряд, шептала и шептала руны. Все руны подряд, все самые сильные знаки и слова - футарк, ещё футарк, несколько раз уже по футарку произнесла... Взгляд Гуннара - немного задержался на фигуре прорицательницы. Гроа не обратила никакого внимания на его взгляд сейчас - слишком глубоко погрузилась в миры своих заклинаний, в таинство общения с богами, с рунами, с могучими силами Одина. Тем более, Гуннар смотрел сквозь свои густые ресницы, почти не раскрывая глаз - чтобы своим взглядом вдруг не сбить прорицательницу с её заклятий, не нарушить обряд над ним, в который прорицательница была сейчас явно погружена с головою. Чёрные распущенные космы волос Гроа дочери Асбьёрна волновались от потоков ветра из отверстия в потолке, змеями вились в кромешном белом дыму, вырываясь из-под синего с меховой оторочкой плаща. Ожерелья, тяжёлые металлические шейные гривны, деревянные и медные амулеты мерно тряслись на слегка приоткрытой старческой груди в морщинах, мерно позвякивали. Огромный стальной молот Тора качался то вправо, то влево, иногда касаясь тела Гуннара, накрытого тёплыми звериными шкурами. Так было долго... Блеск молота Тора, качающегося из стороны в сторону - завораживал Гуннара полностью. Гуннар постоянно ощущал, что расслабляется и снова засыпает, едва успев проснуться - но так и не засыпал. Просто - погружался в какой-то особый мир, когда глаза его слипались...

 

* * *

     ...Наверное, так он воспринимал мир тогда, когда только что родился, вышел из чрева материнского - совершенно ясно и одновременно отстранённо, ни капли не размышляя и не говоря с самим собою. Не осмысляя ничего - просто ВИДЯ и ЗНАЯ.

     ...Вот - перед ним большая гора с ледниковою шапкой наверху, а подошва её зелёная, вся поросшая мягкой травой, тёплая. В горе - круглое такое отверстие, словно дверь. Гуннар подходит к этому отверстию-двери, думает, что внутри горы есть глубокая пещера. Ему интересно, что же там внутри - и он подходит всё ближе и ближе, желает войти. Подходит - а дверь в пещеру оказывается огромным дуплом дерева. Гуннар чует рукою, дотронувшись до стен входа, ясеневую древесину, носом определяет - запах ясеня. Оказывается - ствол дерева настолько огромен, что Гуннар принял его за подошву горы, а ветви древа уходят аж за горизонт, ввысь, за самые ледниковые шапки гор, высочайших в Мидгарде. Корни же древа - уходят настолько глубоко под землю, что ходы в тверди земной, прорытые ими, кажутся пещерами, ведущими в самые нижние миры, в самую глубь...

Мидгард

     Гуннар - входит в дупло, и в ушах его приятно шелестит песня зелёных ясеневых листьев. Кажется - что весна, хотя время года неясно в этом видении-странствии Гуннара. Просто он духовным зрением своим понимает - листья, шелестящие в солнечном ветру сейчас, зеленеют и поют весеннюю песню постоянно, вечно. По крайней мере, вечно - для смертного по имени Гуннар сын Гисли.

     - Здравствуй, о Великое Древо, соединяющее все миры в себе! - Гуннар поприветствовал так Высокий Ствол, разрешивший ему войти внутрь, прикоснуться к тайнам и силам вечно поющего своими листьями на ветру Иггдрасиля, окроплённого алою кровью Высокого Аса когда-то... когда все миры и Один, их Повелитель, Высокий Ас, были юны и испытывали свою дерзкую силу.

     Листья Ясеня отвечают Гуннару прозрачным чистым звоном и шелестом - и расступаются над его головою, пропуская Гуннара к тайнам сразу же всех миров, гладя и лаская светлые волосы конунга. Гуннар ощущает себя тут совсем ребёнком - родившимся всего лишь три зимы назад и едва ли обретшим дух и память.

     ...Вот - он, маленький, чувствует большую тёплую руку матушки своими нежными белыми волосиками, что-то лопочет, гладит серого огромного кота по спинке. Неужели это он? Ветви Ясеня шепчут ему - да, это он, и в сокровищнице его памяти хранятся и такие драгоценности, не только кровавые стоны его врагов, воздетых на его мечи и копья. Только Гуннар это забыл... А вспомнил - потому что листья Древа Предела погладили его по волосам так же нежно, как матушка в самом начале его жизни. Так же - ничего от него не требуя и не ожидая, любя его лишь за то, что он есть в этом Мироздании, что он живой... Ветви Ясеня открыли Гуннару - память о том блаженном времени, когда вся семья радовалась-ненарадовалась на него просто потому, что он родился и растёт, а не потому, что он сын конунга, единственный наследник и будущий великий воин... И когда - ему самому нравилось жить и дышать полной грудью ПРОСТО ТАК. Когда каждый новый день - постоянно обещал чудо и совершенно необъяснимое счастье. Счастье — Жизни...

     Потом, шагая по тёмно-зелёному переходу, обрамлённому ветвями и листьями Ясеня, источающими медвяную влагу и посверкивающими почти что золотом и серебром в солнечных лучах - Гуннар ощутил себя тем ясным, любопытным и бесстрашным юношей, каким тоже был когда-то... и тоже почти полностью забыл себя того, прежнего и беспечного.

     ...Вот - ему тринадцать зим от роду. Тело его растёт так быстро - что кости болят, будто бы его на дыбе вытягивали несколько суток кряду, и сердце колотится так бешено и неровно, ночью кажется то и дело, что оно остановится... оно ведь не справляется уже с таким огромным высоченным телом, а тело становится с каждым днём всё более огромным и мощным. По ночам Гуннар слышит, как он растёт - как вытягиваются у него пальцы рук и ног, как натягивается кожа, почти что лопается, как его всего распирает изнутри, как с треском и шелестом пробиваются ростки волос на всём его теле, а на голове растёт какая-то умопомрачительно густая грива, мешающая смотреть на мир вокруг. Хочется по старой памяти приластиться на кухне или в женской опочивальне к матушке, пожаловаться на всю эту боль роста и неудобство - но ему говорят: «Нельзя... Ты - мужчина!» Это было верно - ведь около года назад он уже был посвящён отцом и годи в капище Одину, и его стали считать взрослым, достойным носить меч у пояса. Отец и воины отцовской дружины теперь заставляют Гуннара обучаться владению оружием - почти что сутки напролёт, от рассвета и до заката. Он, конечно, ещё не скоро сможет взять настоящий боевой меч в свою руку - только когда наставники его решат, что он обладает для того достаточной силой и мужеством, что он полностью созрел для того, чтобы пройти все суровые таинства Большого Воинского Посвящения. Гуннар растёт - и ожидает этого Большого Посвящения с нетерпением и со страхом... и как же ему порою хочется повернуть круг жизни обратно, стать опять маленьким, чтобы его приласкали и погладили по голове. Но - круг жизни идёт дальше, и Гуннар должен достойно встретить новую пору жизни. Раз он - мужчина, муж... Как все мужи задолго до него - должен безупречно войти в свой взрослый возраст, в свой расцвет, иначе жизнь вся не состоится, не будет жизни у Гуннара сына Гисли. Потому - надо стать более суровым, грубым, расстаться навек с бабскими нежностями... ведь после его по головке никто уже не погладит, и он сам будет должен добывать мечом свою силу, славу и своё золото. Вот ему и твердят, когда забывается он по старой памяти и бежит к матушке за советом или лаской: «ТЫ - МУЖЧИНА!» Да он и сам понимает, что не место ему уже на женской половине дома - там его голова упирается в самый потолок, и он болезненно сутулится, ему там неловко всё время. А матушка, казавшаяся ему в детстве такой большой и мягкой, самой главной защитой от всего враждебного мира вокруг - теперь маленькая и хрупкая совсем, едва ли до его плеча головой достающая, и Гуннар вполне может поднять её на руки сам. Он для неё отныне - и опора, и защита... и она смотрит на него теперь с почтением и страхом, как на всех взрослых мужей-воинов, хотя год назад ещё она его ласкала, баловала, кормила сладостями на кухне во время готовки еды и ребёнком ненаглядным называла. На него теперь все смотрят с почтением и страхом, наклонив головы вниз - особенно девушки, которые в его присутствии краснеют пуще перезрелой клюквы и запахивают на груди накидки и рубашки аж до самого горла. пьяные викингиОн не чувствует себя мужчиной вовсе пока, не понимает, ПОЧЕМУ же его ТАК все боятся, почему краснеют от стыда в его присутствии - и сам стыдится себя, горбится да краснеет куда хуже девушек, юных домашних рабынь, а рожу украшает совершенно нелепая улыбка круглого дурака. Он себя и ощущает - круглым дураком почти всё время... А иногда - он ощущает себя чудовищем типа большого змея на форштевне драккара отца, и ему снятся страшные сны, заставляющие его обливаться холодным потом. В этих снах - он терзает и сжирает своих жертв. В нём просыпается что-то алчное и зверское, жестокое и чудовищное - и он боится... боится, что это надвигается на него, порабощает его дух. Он уже не может управлять собою и своим духом внутри груди - как и своим нелепым телом, растущим куда быстрее его опыта и разума. Гуннару - самому всё время постоянно страшно, прямо как робким девушкам и женщинам, что не могут без трепета глядеть на него и замечают в нём нечто новое, странное и жуткое. Страшно себя нового - такого громадного мускулистого мужика с цепкими жилистыми руками. Он никак не может к себе привыкнуть, ему в этом теле неловко - с трудом управляет он каждым своим движением. А тело это - жадно и хищно уже требует своё... К стыду своему - Гуннар понимает, что уже не может летом пройти мимо холодной прозрачной речки, где купаются полностью обнажённые девушки. Год назад - он бы на такую глупость и внимания не обратил. Подумаешь - голые девушки, дуры набитые! Не видел, что ли, никогда? А теперь - он стоял за стволом огромной сосны, весь сокрытый во мраке, и с каким-то исступлённым восторгом наблюдал, как в воде плещутся бело-розовые округлые тела, как они визжат в холодных пенных брызгах и смеются. У него на глазах аж слёзы выступали почему-то - хотя ему хотелось так же визжать, хохотать и радоваться, как эти девушки. Шлёпать их по тугим упругим налитым розовым ягодицам - как они шлёпали друг друга, растирали друг другу спины, купаясь... так шлёпнуть, чтобы взвизгнули, а на коже от всей ладони осталось бы ярко-красное пятно... И Гуннар с трепетом ждал, как какая-нибудь девушка, казавшаяся ему тогда ослепительно прекрасной и совершенной, как сама Богиня Фрейя - вынырнет из воды, выбежит голая на берег, выжмет свои длинные светлые волосы и будет одеваться... Тогда с любопытством и странной нежностью - Гуннар медленно пожирает глазами все выступающие округлости женского тела, запретные для глаз мужей, обычно скрытые под одеждой. Глаза его расширяются от удивления - ему кажется, что он видит неслыханное чудо, диво дивное! Ему хочется сжать груди девушки с алыми сосками, так влекущие его к себе - в своих руках... и всё у него внутри до боли сжимается, а потом - лопается и взрывается, и разгоревшийся алый огонь догорает до черноты, до пепла, уводит дух Гуннара за собою в бездонную Мировую Пропасть, с которой всё началось и которой всё закончится в этом Мироздании. Ему чудовищно, ему ужасно - он стонет и почти что плачет от этой боли, обнимая дерево. И хуже всего - что это всё необъяснимо разумом, это ведёт дух Гуннара за собою, не слыша ни единого жалкого возражения его внутреннего голоса, проникнутого страхом и стыдом за то, что он такой. Ещё - он не может, как все взрослые мужи, выйти из укрытия, подойти прямо к понравившейся ему девушке и сказать... что он ХОЧЕТ её, и овладеть ею. Он боится, он... стесняется... он не знает, КАК ЭТО ДЕЛАТЬ - ОВЛАДЕТЬ. И всё время с ужасом думает - а вдруг она даже спиной чуяла, КАК он на неё смотрел, вдруг именно поэтому быстро оделась и убежала... тоже от страха, ЧТО же он с нею сделает, раз так пронизывающе, огненно, смотрит до самой внутренности сквозь кожу. Вдруг - когда она потом увидит и узнает его, то будет над ним смеяться... или сочтёт уродом. Или, ещё хуже - ТАК И НЕ УЗНАЕТ! И Гуннар всё время боялся и терзался, стыдился постоянно столь резко проснувшихся в нём плотских желаний - а неизвестность всего этого страшила его ещё больше, даже куда больше, чем сны, от которых он просыпался в судорогах, в холодном поту, в стонах и слезах.

     ...Он не рад жизни, он жаждет умереть - и с каким же упоением он режет и терзает болью своё тело, истязает себя на пределе терпения! Готовит себя к Великому Воинскому Посвящению... сам посвящает себя Одноглазому Асу, не дожидаясь, когда это сделают другие, ведь у него с Одином почти что свойские отношения. Ас Всемогущий был мудрым и понимающим собеседником Гуннара - в его одиночестве, ибо Гуннар был один в семье, а отец всегда почти в походах был военных, нечасто с сыном своим общался. Тем более - Гуннар смерть как боялся своего отца с детских лет. Одина - он куда меньше боялся, хоть и было то странно, ведь Ас более суров, чем конунг Вика Гисли Длинный Нос, сын Гуннара и отец юного Гуннара. Но у Гуннара - Одноглазый из капища не вызывал ни капли страха. Один суров, конечно, и жесток, любит человеческие жертвы - но справедлив. Гуннар исступлённо с детских лет верил в Его справедливость...

     ...В капище наедине - Гуннар сын Гисли и Один. Пылает костёр, Гуннар приносит жертвы - какие пока может принести. И - даёт Ему обет стать воином, стать берсерком. Отворяет себе кровь жертвенным ножом, цедит её в рог - и льёт прямо в костёр у идола, и пламя красиво полыхает разными оттенками красного. Гуннар скрепляет клятву Отцу Воинов своей кровью - иначе нельзя, Один принимает лишь самые суровые клятвы, и будущий воин должен показать всю свою твёрдость, всю готовность отречься от себя ради Пути Воина и чертогов Вальгаллы в грядущем. И Гуннар - отрекается от себя, колет и режет себя острым клинком. Он готов сейчас, в исступлении - полностью заклать себя, вскрыть себя жертвенным ножом насмерть, если только Око Одина прикажет или Он сочтёт Гуннара сына Гисли недостойным быть взрослым воином и эйнхерием Вальгаллы после грядущей гибели в бою. Гуннар готов принести в жертву Одину - сам себя. Подносит сталь широкого клинка жертвенного ножа, похожего на длинный и широкий наконечник копья - к своей груди. Сталь потрясающе блестит, на ней - алые блики от костра рядом, и Око Высокого, синее-синее, Око идола, отражается на стали, как в зеркале. Ещё на стали - отсвечивает в полумраке, тоже красным, розовая кожа на груди. доспехи викингаГрудь покрылась мурашками в предвкушении боли и чего-то страшного, того, чего Гуннар ещё не испытывал - трепещет под клинком тело, презренная смертная плоть. Сейчас он себя взрежет во славу Одина! Погладив себя сначала холодной сталью по груди да испытав от этого нечто дикое, похожее на удовольствие от купания в брызгах ледяной воды в жаркий день или барахтанья в снегу после пара раскалённой бани - Гуннар решительно повернул клинок остро наточенным лезвием к себе и резко надавил на него. Клинок вошёл в его грудь до середины лезвия, а рана была во всю длину клинка - сверху вниз на середине груди. Сок раны сразу же выступил наружу, капли крови потекли вниз по клинку, до рукояти - кровь была яркая, и впрямь похожая на сок спелой брусники, это было красиво. Острый край стали ножа пил кровь Гуннара - и вот уже весь клинок обагрился кровью цвета раздавленной брусники, был напоён кровью юноши, желающего отдать себя Одину. Стало резко больно, словно грудь прожгли лучиной сверху вниз - зубы Гуннара щемяще сжались во рту, челюсти страшно напряглись, пот и слёзы выступили на лице и потекли, их солёные разводы Гуннар чуял кожей. Сталь пила кровь из его груди совершенно безжалостно, со страшной болью - Гуннар каждый миг думал, что сейчас пронзительно закричит, к своему вящему позору, на всё капище Одина. Но - не закричал. Это было впервые - когда Гуннар смог пересилить себя, одолеть слабую смертную, ещё полудетскую, плоть своей волей, и не издал ни одного звука от боли столь острой, ещё никогда доселе не испытанной. Надо - приучать себя терпеть, упражнять свою волю и силу духа, превращать своё изнеженное тело в лёд и сталь. В битве мечи будут ещё более льдяны и безжалостны, чем вот этот вот ножик - и грудь ему враги здорово рассекут, намного больнее и глубже, чем сейчас Гуннар сам себя слегка так погладил лезвием, даже рёбра не задел и не взломал клинком. Скрежеща зубами - но презрительно смеясь, Гуннар вынул из себя окровавленный клинок. От боли в глазах совсем потемнело - но он, без единого всхлипа или стона, пожирая глазами в исступлении Око Высокого Аса, окропил идол Его кровью прямо из своей груди. Затем, нарисовав своею кровью солнечные знаки у себя на лбу и на груди да начертав руны победы, Сиг, Тюр и Кан - Гуннар прошептал девять заклинаний Посвящаемого Одину, священной жертвы и священного воина, и спел долгую песню в честь Всемогущего и Его воинской магии. У него хватило - и сил, и голоса, и воли, и выдержки, чтобы терпеть боль, терзающую его раненую грудь, пока он пел. В конце - Гуннар зажёг лучину от жертвенного костра и прижёг сам себе рану по всей длине. Только от этого - он с тихим сдержанным стоном, согнувшись, упал на колени пред идолом Одина. Он почти что терял сознание тогда - но заставил себя выпрямиться и долго-долго смотреть в Синий Глаз Высокого Повелителя Воинов, пересохшими губами моля Его дать Гуннару нечувствительность берсерка, стойкость и мощь тела и духа для грядущих жестоких битв. Убить слабое детское тело Гуннара сына Гисли - и дать взамен тело новое, мужское, воинское, которое только и знает, что радуется да смеётся от ласки стальных клинков в битве, которому любая рана кажется пустяком... Так и жаждет Гуннар - убить себя прежнего, такого робкого и чуткого, стать бесчувственным и безжалостным, как сталь, пьющая сейчас в капище Одина его кровь. Стать - настоящим мужем, воином, способным убить живое существо и овладеть слабой женской плотью. Ему - хочется и одновременно не хочется становиться таким, суровым взрослым мужем... но и ребёнком дальше быть уже нельзя, как ни жаждет этого Гуннар в глубине своей души. Это - постоянный кошмар его. Поэтому - он должен был полностью умереть, прежний он... И он умирает - в боли и во всех муках, сопутствующих этому шагу. Умирает и во снах, и наяву - много-много раз, пока не перерождается во воле Одина Всемогущего изнутри. Заново рождается после - совершенно другим, и этот другой слишком любит то, что раньше причиняло ему такие огромные неудобства... любит это мощное, грубое, волосатое мужское тело, упирающееся макушкой в самый потолок дома, жаждущее обладать девушками, насыщаться полусырым мясом, добытым на охоте, и убивать врагов в жестокой битве, рубя их сплеча мечами и топорами!

     ...Гуннар жрёт мясо за троих - но так и не может насытиться, ему нужно всего пожирнее, побольше, повкуснее. Растущее мясо его тела - требует всё больше мяса. И вот - он уже бегает по горам и долинам, охотится, рыбачит в лодке на море, и руки его уже так сильны, что могут убить. Он убивает, свежует туши, отделяет мясо от костей - и жарит его на палке над большущим жарким костром, а потом жрёт, вонзая свои острые юные зубы, ещё не сгнившие и не обломанные, прямо в непрожаренный кусок. В глотку его льётся сладкая кровь - и он смачно жуёт мясо заваленного медведя, и всеми жилами своими впервые ощущает в себе растущую медвежью силу. Дикую, яростную, неуправляемую... мясо на костреОн разрывает на себе рубашку, обагрённую медвежьей кровью, и кидает её в костёр в исступлении - и долго пляшет от радости голый вокруг костра, позабыв, что царила уже глубокая осень. Ведь был Месяц Забоя Скота, как и сейчас - и с того дня началась его четырнадцатая зима жизни. Гуннару нравится в пляске - ощущать своё тело, свои мускулы, слушать мощные удары своего сердца... уже нового, взрослого. Он снова родился - и любит себя, заново рождённого. Любит до умопомрачительного восторга своё новое тело - высокое, крепкое, выносливое, как сталь меча, с широкой волосатой грудью, с руками столь сильными, что способны завалить медведя. Любит свои длинные-длинные густые золотые волосы, развевающиеся волнами на ветру, любит трясти своими волосами, как юный конь гривой - уже через несколько зим это будут гордые волосы конунга, золотом вырывающиеся из-под шлема на победном ветру на носу собственного драккара. Он теперь понимает - ПОЧЕМУ же девушки ТАК смотрят на него. Он - желанный, достойный любви, очень сильный и красивый для юного мужчины! Ему нравится отныне - быть мужчиной, и никем другим быть он уже больше не хочет. Гуннар пляшет и радуется себе - и ему радуются все асы, альвы, дисы и тролли, а с неба на него взирает Око Одина, и он впервые встречается с Ним своим взглядом. Не с идолом в капище, не со стариком, посещавшим его во снах и видениях - а с Ним самим, смотрящим на Гуннара прямо с небес Асгарда, прямо с самого Хлидскьяльва! Дерзко подмигивает Гуннар - да прямо самому Одину!!! Хохочет и пляшет, и кружится вокруг костра, сытый мясом медведя, пьяный его кровью да ещё пьяный и едким соком красного гриба берсерков, который Гуннар тогда отведал впервые из любопытства - и всё Мироздание кружится вместе с ним да вокруг него, и он стоит в самом центре, прямо под Звездою Севера в Колеснице Богов, вокруг которой всё Мироздание и вертится, хохоча...

     Всё это - ВЕЧНОСТЬ назад, целых двадцать зим назад. И даже не верится - что это он, что это было с ним. Неужели это тоже - было? Гуннар сын Гисли был - таким вот диким и глупым парнем? Но и это - было, Гуннар ведал... Юность, первая дерзкая радость, полная бесшабашность от ощущения своей силы, которая казалась тогда беспредельной... А жизнь казалась тогда - вообще вечной! ТАКОГО полного восторга ведь у Гуннара больше - НИКОГДА не было...

     ...Вот - он впервые взял меч в свою руку и понял его силу да власть. Тогда он ещё не чуял в клинке обжигающей боли и смерти, таящейся на лезвии - он видел лишь холодный блеск и прочность стали, и все его юные мечты и надежды сошлись на сияющем в солнечных лучах тонком огне острия меча, а рукоять так уверенно сидела в его руке. Он - повелитель меча, он его друг. Он решил - ступить на Путь Воина, уйти из дому и стать викингом. Он стоит в самом начале Пути и смотрит на море, вдаль - с тоскою и надеждою, с трепетом встречает каждый отплывающий или прибывающий военный драккар с викингами на борту. Море тогда сулило ему - одно счастье и надежду на победу, славу и золото! Это потом уже, со своих зрелых, жестоких и беспощадных ко всем юным надеждам и глупостям тридцати пяти зим от роду - опытный и мудрый человек по имени Гуннар Гроза Кораблей, вождь хирда викингов, испытанный в боях, поймёт наконец, что в посулах моря куда больше горя, боли и обмана, чем радости побед... и что путь моря, путь викинга, Путь Воина - это Путь Смерти.

 голова драккара

     ...Ветви Ясеня дарили сейчас тепло и солнце его сердцу - потому-то Гуннар и вспомнил свои тринадцать-четырнадцать зим от роду, путь к воинскому Посвящению, яркий и радостный рост, всё ввысь да вперёд, когда и море-то кажется по колено, и всё нипочём, и любая рана от оружия вызывает лишь взрывы хохота, а не боль с печалью. Тут эта сила детская безудержная - словно бы возродилась в нём... или это колдунья сейчас над ним такое заклинание прочитала, что силы в нём возросли, и он забыл, что у него разорвана копьём грудь после поражения в безнадёжной морской битве... Гуннар - не знает. Просто - здорово и весело ему от этой мгновенно возросшей силы, ярость и буйство весны начали выталкивать из него болезнь ощутимо для него. Ему очень весело - вспомнить себя совсем юным и беззаботным, не знавшим ни боли смертных ран, ни беды, ни поражения, ни беззакония, ни разочарования в своём Пути...

     ...Вот - одна из ветвей Ясеня... огромная такая ветвь, словно дорога. Это и есть дорога - Гуннар понимает, это Дорога его Судьбы, нить норн, ставшая такой плотной и просторной, что он проходит по ней, как по пещере. Он - снова проходит Дорогу Судьбы, возвращается к своей жизни, к своему Пути. Это так надо. Это - его обыденная, земная, жизнь... жизнь в Срединном Мире, в Мире Людей. Надежды и высокие мечты детства и отрочества - сменились довольно горькой явью. Но - явь есть явь, правда есть правда, и Гуннар принимает всё с подобающим мужеством. Первое убийство на поединке, первая женщина в объятиях, первая тошнота после пьяных напитков буйного пира викингов, первые окровавленные трупы врагов под ногами на досках драккара, и он идёт по трупам - а в сердце зверская радость: он пробил строй неприятеля, он идёт вперёд и вперёд, он помог всему войску победить! Это - самое первое его опьянение яркой радостью битвы, бездонной яростью! Потом он поймёт - что нет ничего лучше этого мига! Первые награды от конунга, от самого Рагнара Лодброга, золото и серебро, первые песни скальдов - о нём, о его боевых подвигах викинга и берсерка! Один доволен им - и Гуннар благодарит Его, Высокого Аса, и совершает своё первое человеческое жертвоприношение. Он в таком исступлении тогда - что не видит страха и боли тех, кого приносит в жертву Одину, не помнит, что когда-то и его самого ТАК приносили в жертву, только не убили до конца. Многое тогда у молодого Гуннара было впервые - и он был неразумно пьян этим всем, он плясал в вихрях пламени и в буре сражений, радуя орлов и воронов. Он был - меч! Потом - был уже меч, впервые выкованный собственными руками и закалённый в крови врагов, был кровавый орёл, вырезанный впервые на спине врага, была битва, где погиб конунг, и эту битву Гуннар вытащил на себе, добился победы. И вот он уже - могучий вождь многочисленных викингов, слишком юный для своей славы и победной мощи. Ему даже двадцати зим от роду не исполнилось - как он получил самую большую и сильную власть в Срединном Мире, власть, о которой многие мечтали, да которую не каждый имел права получить. Власть - КОНУНГА... Но - простодушный Гуннар не понимал тогда - самые главные терзания и печали ещё впереди, и придут они именно тогда, когда у него всё будет, всё, о чём только можно было мечтать человеку его склада. Гуннар поймёт - что власть конунга и победителя его... вовсе не обрадует. Каждая победа - будет оборачиваться печалью и болью его сердца. Сумрачное воинство убитых, увеличивающееся с каждой войной - будет тащить его в Миры Смерти. И потом - Гуннар ещё потеряет эту победную мощь, окажется вне закона... а после познает и горький кровавый привкус поражений. На своей шкуре узнает - какую же боль дарит вонзающееся в тело оружие, пронзающее насквозь, дробящее кости и взрезающее жилы... узнает - что же такое потеря власти победителя в битвах.

     ...Вот - он и это прошёл, прошёл по своей Нити Судьбы, освободился от ненужных и горестных чувств, уже перегоревших в нём. Понял - что он не совсем то, что раньше отождествлялось у него лишь с войной и победной мощью. Другая ветвь Ясеня зажглась пред ним - и он вошёл в другую Дорогу, в другую Жизнь. Вот - он твердит самой прекрасной девушке в Мидгарде, его избраннице, что она самая лучшая в этом мире. Он тогда нежный, трепетный - с удовольствием принимает тепло мягких женских пальцев, гладящих его по голове и по голой груди. Он любит и любим, он счастлив до самозабвения... Ему, молодому - ТАК хочется любить и быть любимым, и не надо ему даже всех земель Мидгарда, подчинённых ему, и не надо ему побед и крови врагов, и не надо ему золота и Вальгаллы после смерти. Ему нужна только эта женщина - ЖЕНА, наречённая, украденная и взятая им, увезённая с далёкой-далёкой земли. Прекраснейшая... Потом он с надеждой и страхом смотрит, как у неё растёт живот не по дням, а по часам - растёт новая жизнь, так радующая и пугающая его. И настаёт довольно жуткий день - когда видит Гуннар муки рождения и смерти, безобразные в своей первозданности, и он впервые проклинает себя за то, что он - мужчина. Он с ужасом и счастьем наблюдает, как рождается эта новая жизнь, как она пробивает себе дорогу через смерть. Новая жизнь небывало жестока - она вспарывает чрево жены Гуннара, она разрушает столь нежное, столь любимое им тело. Гуннар сам стонет от боли, видя всё это - и ненавидит этого ребёнка заранее, когда он не успел ещё и в Мир Человеческий прийти. Гуннар не понимает вовсе - ЗА ЧТО же этот ребёнок по воле асов и норн так мучит, так истязает его юную девушку, его женщину, жену, его самое любимое существо? В порыве боли и злости он обещает подкинуть этого ребёнка на копьё, как вражье отродье - когда понимает, что его любимая совсем умирает от такой муки, не выдерживает столь яростного напора новой жизни, рвущейся в мир. Она ещё успела родить и на миг взглянуть на того головастого красного урода, вышедшего из её чрева - глядела, улыбаясь... несмотря на то, что этот урод мучил её почти что двое суток. Гуннар тоже сначала улыбнулся, у него даже исчезло первоначальное желание перерезать ребёнку глотку тем же мечом, каким он перерезал сам пуповину. Но потом вдруг заметил - что глаза её открыты и не закрываются, не моргают даже, и улыбка не сходит с лица, а лицо такое серое, каменное, небывало красивое и ровное... мёртвое лицо. И Гуннар кричит так страшно - как он ни от одной болезненной раны, ни от одной пытки и муки, не кричал. Кажется ему, что сердце у него совсем остановится - когда берёт он любимую за холодную мёртвую руку... А в ответ - надрывается от такого же жуткого вопля это рождённое НЕЧТО. Орёт ненавистный ребёнок - у Гуннара аж в ушах звенит, и он чует, что либо умрёт сам сейчас, либо сойдёт с ума. Огромные, сильные мехи лёгких у этого ребёнка - орёт мощно, всю силу своей матери несчастной в себя вобрал, всю её кровь выпил за десять лун и всю плоть её растерзал и вспорол за эти два дня! древняя Скандинавия девочкаГуннар считает этого ребёнка - убийцей. Таким же, как он сам. Он жаждет - уничтожить этого убийцу, воздеть на копьё, вонзить копьё прямо в эту тёплую грудь, надрывающуюся от крика и дыхания, или прямо в это орущее горло, чтобы оно с булькающим хрипом наконец задохнулось, замолкло навек. А после - Гуннар жаждет броситься на меч уже своей грудью, ведь это он убийца, это от него дитя-убийца родилось. Он ненавидит сам себя. Он, сам Гуннар - убил свою любимую... Долго, бессмысленно - смотрит Гуннар круглыми невидящими глазами то на холодный труп своей жены, всё с такими же безобразно раскинутыми ногами, как в родах. То - на это орущее орудие пытки, на это дитя-убийцу. Собирается с силами - чтобы до конца довести свой замысел смерти, от которого бы в любой другой миг сам ужаснулся. Но - только не тогда... тогда, после смерти самого любимого существа, он был совершенно не в себе. Воспалёнными заплаканными глазами смотрел на всю эту бессмысленность вокруг - и выл от разрывающей всё сердце боли, от невозвратимости того, что было, от невосполнимости ТАКОЙ ПОТЕРИ... и ещё от страха и непонимания, КАК же могло ТАК ВСЁ ПРОИЗОЙТИ? И потом он, всё ненавидя и плача - вдруг берёт этот красный пищащий комок, родившийся от него с такой болью, в свои объятия. Понимает - что уничтожить ребёнка не может. Вытирает ребёнка от крови чистым полотенцем, затем снимает с себя тёплую рубаху и заворачивает в неё новорождённую девочку. Выходит с нею на воздух, на холодный дождь и снег, смотрит на этот негостеприимный мир, куда родился его ребёнок, его плоть и кровь - и вдруг обнимает это дитя крепко-крепко. Прижимает к самой груди, к самому своему сердцу - и удивлённо слушает быстрые-быстрые удары детского сердечка. Словно молоточек какой в груди колотится - да так сильно! Это странное существо, пришедшее неведомо откуда не в самый лучший час - тоже живое, тоже хочет жить, и ему, существу этому, наверное, очень холодно, больно и страшно... Так настороженно, так скорбно и даже как-то жутко - смотрит это дитя на всё вокруг, смотрит и в его лицо, и в его глаза! И так кричит - словно режут его на части! Сам Гуннар плачет от ужаса и от своего полного бессилия в жизни - и дитя всё ревёт, надрывается в его объятиях. Гуннар впервые успокаивает своего ребёнка - и вот они так стоят вместе, он и его ребёнок, его красивая голубоглазая дочка, стоившая жизни юной матери, и ему больше никто не нужен на свете, кроме этого ребёнка. Они совсем одни в этом холодном жестоком мире - и Гуннар закрывает ребёнка от пронизывающего мокрого ветра предзимья своей рукой. Гладит его, а сам всё плачет, с тяжёлым дыханием, со всхлипами, с закатами, никак не может остановиться - слёзы так и льются, смешиваются с холодным дождём... Они - одни, их оставили без любви, покинули. Теперь - у него есть ребёнок, а он есть у ребёнка. И больше - никого в мире человечьем у них нет. Он - отец... Это самое горестное и самое счастливое воспоминание во всей его жизни. Может быть - только ради этого и стоило ему жить...

  

Продолжение следует…

 

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: