ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 4.03.2018 в 11:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 461

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  

Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

Пролог

 1-8.  9-19.    20-26 .

 Глава 1

Часть 1.  Часть 2.  Часть 3Часть 4.  Часть 5Часть 6.  Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10.  Часть 11.

Глава 2.

Часть 1Часть 2Часть 3Часть 4Часть 5Часть 6Часть 7Часть 8Часть 9Часть 10Часть 11Часть 12Часть 13,  Часть 14Часть 15Часть 16Часть 17,



* * *

Гуннхильд долго задумчиво глядела то на бледное лицо Гуннара сына Гисли, то на догорающую лучину, то на крупный белый снег сквозь дыру в потолке. Затем она подошла к спящему Торгейру Годи Фрейра, положившему голову на столовую доску, и растормошила его.факела

—  В чём дело? — широко зевая и тряся спросонья тёмными космами растрёпанных волос, спросил Торгейр. — Гуннару хуже?

—Да нет, — сказала ему Гуннхильд. — Посмотри!

Торгейр обеспокоенно подскочил к постели своего побратима.

— Он не умер, Торгейр, — успокоила его дочь Гуннара. — Напротив...

Торгейр заботливо склонился над Гуннаром, потрогал, как кровь бьётся в жилах на руках и на шее — и улыбнулся.

— Правда — лучше! — произнёс побратим Гуннара.

Когда Торгейр пощупал рукою вспотевший лоб раненого, сам Гуннар снова открыл свои глаза и сказал:

— Ну, здравствуй, Торгейр Годи Фрейра! После моего приезда... из викинга... мы даже не поздоровались, друже мой дорогой! С добрым... утром! — и Гуннар тихо засмеялся, окинув взглядом лицо и взъерошенные чёрные волосы Торгейра Годи Фрейра и не обращая внимания даже на вступившую в грудь боль.

— С добрым... утром... Гуннар сын Гисли... — растерянно пробормотал Торгейр Годи Фрейра. У Торгейра был сейчас такой ошалелый вид, словно он разговаривал не с дорогим ему Гуннаром сыном Гисли, а с мертвецом или с самим Одином в Вальгалле. — С... возвращением! — и Торгейр крепко-крепко сжал руку своего побратима.

— Что-то не так? — спросил Гуннар. — Ты растрёпанный весь... никогда таким тебя не видел... за всю мою жизнь... Годи Фрейра!

— С тобой — не со мной, — сказал Торгейр, мягко улыбаясь своему чрезмерно любопытному и наблюдательному побратиму. — Легко ли — девять ночей и дней совсем без памяти! Угораздило тебя, друже дорогой, скажу...

Гуннар хотел было что-то ответить, но Торгейр требовательно положил ему свою руку на рот:

— Ничего не говори. Жизнь только что вернулась в тебя, береги дыхание... Небось, речи развести уже успели, как у вас с ним водится? — теперь Торгейр обратился к Гуннхильд с ощутимым упрёком. — Ты смотри, коза длинноногая, чтобы он ничего не говорил, речи свои не разводил — ведь копьём прошит насквозь... Он же неугомонный, если уж рот раскрыл для речей! Смерть ему — болтать с тобою сейчас!

— Мы мало совсем говорили, — сказала Гуннхильд, ярко покраснев. — Говорили, что снег пошёл. Это ведь первый снег в этом году.

— Не обижай девушку! — промычал тут Гуннар сквозь ладонь Торгейра, зажимавшую ему рот. — Убью!

-Точно — жить будет! — воскликнул Торгейр. — Снова за своё!

Торгейр взял догоравшую лучину, подставил её ближе к Гуннару, затем привычным жестом приподнял одеяла и шкуры, обнажил перевязанную грудь раненого, посмотрел и потрогал повязку, пощупал весь бок вокруг раны. Гуннар теперь молчал и вздрагивал, закрыв глаза и стиснув зубы, по лицу градом полился холодный пот.

— Повернись на здоровый бок, — твёрдо, но ласково, сказал Торгейр раненому. — Помоги ему, Гуннхильд.

Гуннар беспокойно зашевелился, пытаясь повернуться на правый бок — но слабость не давала ему совершить хоть какое-то движение. Гуннхильд помогла ему, осторожно перевернула и приподняла немного, чтобы Торгейру было удобно осматривать рану. Гуннар тут немного отдышался и спрятал лицо в подушку.

Торгейр пощупал основательно весь его бок, пока не снимая повязки, потом спросил, покачав головой:

— Теперь говори, отвечай. Больно, когда трогаю тебя так?

—Немного, — сдавленно произнёс Гуннар, обречённым голосом.Викинги

Раненый уже привык, что ему всё время делают больно, ощупывая и перевязывая рану — поэтому и не стремился жаловаться. От его лишнего стона или жалобы ничего не изменится — всё равно будет больно, и всё тут, и ничем здесь не поможешь. К тому же — от собственных малодушных стонов, воплей и жалоб будет ещё больнее, это Гуннар уже хорошо знал.

— Не надо мне такого, я тебя хорошо знаю! Честно отвечай — очень больно?

— Да... — всё-таки наконец признался Гуннар, тихо всхлипнув от очередного прикосновения Торгейра.

— Бок вспух, — обратился Торгейр к Гуннхильд. — Сейчас проверю, что там. А ты возьми там, в маленьком бочонке, обезболивающее питьё колдовское из капища, подогрей немного над очагом.

Гуннхильд пошла за питьём, налила его в большой рог из бочонка, стоящего рядом с очагом, поднесла к огню и немного так подержала.

—Мне не надо обезболивающего, — пробормотал Гуннар. — Я не закричу.

— Не надо только при мне строить героя, друг, — ласково ответил Торгейр, внимательно глядя прямо в глубокие горящие глаза Гуннара. — Я знаю, как трудно было тебе, все эти дни сидел с тобой, перевязывал эту рану... Я уже давал тебе такое питьё — чтобы ты не стонал во сне.

—Я не буду сейчас стонать, — упрямо продолжал Гуннар. — Буду терпеть боль. Я так хочу... мне надо терпеть боль без стона.

—Мне неважно, будешь ли ты стонать или нет — просто не смею мучить тебя, и всё. Не могу позволить тебе терпеть столь сильную боль. Я не люблю мучить людей, — твёрдо пресёк его Торгейр Годи.

—А я — люблю, — Гуннар ухмыльнулся. — Так что пускай и сам помучаюсь хорошенько, проверю силу своего духа.

—Ты на этом сдвинулся, — категорично отметил Торгейр Годи. — Я не смею потакать тебе в этом... дурацком стремлении. Не трать напрасно твоё мужество, Гуннар... Гуннхильд, влей ему сейчас насильно — если по-доброму не захочет!

Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей

Магическое питьё целителей

Гуннхильд подошла к постели раненого с рогом тёплого питья из обезболивающих трав. Это было очень сильное питьё, она знала — ничего подобного никто, кроме годи и его тётки, прорицательницы-колдуньи Гроа дочери Асбьёрна, не умел готовить на Брейдафьорде, и способ приготовления такого питья Гроа и Торгейр хранили как нерушимую тайну. Гуннхильд всё время пыталась подступиться к ним, спросить, как именно варится это питьё — но они либо уходили от её расспросов, либо ласково переводили разговор в другое русло, стараясь отделаться от неудобного предмета беседы. Иногда Гроа и угрожала ей — наказать за любопытство. Превратить в сороку, например, грозилась, или в лягушонка, или в крысу — а иногда и в жертву принести угрожала в голодный да холодный год, спрашивала даже Гуннхильд, какому богу она захочет стать жертвой, и, устрашающе хохоча, показывала огромный острый жертвенный нож из капища. Правда, угрозы эти не действовали на довольно смелую для девочки Гуннхильд Гуннарсдоттир. Гудмунда сына Гуннара можно было запугать так, он запросто мог от угроз таких слечь и заболеть, постоянно плача — только не Гуннхильд Гуннарсдоттир. Быть принесённой в жертву асам или дисам — было бы Гуннхильд просто здорово! Может, узнала бы она в Иных Мирах многое, поговорила бы с самим богами всевышними — удовлетворила бы наконец своё вечное неуёмное любопытство. Да и избавилась бы она наконец от своего дурацкого девчоночьего тела, мало пригодного для битвы, избавилась бы от женского облика — и была бы свободна... Ей бы даже хотелось быть принесённой в жертву какому-нибудь могущественному асу — а лучше всего, Асу, Одину самому, в честь грядущей победы её отца, конунга Гуннара Грозы Кораблей, например. Высшее счастье — быть священной жертвой Одину, почётной прекрасной жертвой! Гуннхильд постоянно втайне мечтала познакомиться с Одином и пообщаться с Ним, Повелителем Жизни и Смерти, Отцом Мудрости и Поэзии — и попасть в прекрасную Вальгаллу, о которой всегда с таким восхищением и такой тоской говорил отец. Гуннхильд прониклась настроениями и речами своего отца — поэтому-то Вальгалла ей представлялась самым лучшим миром, светлым, отрадным и справедливым. Вальгалла, крытая золочёными щитами — много, много лучше небольшой и довольно неинтересной жизни Гуннхильд Гуннарсдоттир на земле Мидгарда, где многое вкривь и вкось и где нет хорошей справедливости. Сорокой, крысой или лягушкой тоже быть не так-то уж и плохо — эти твари тоже на свете живут, им тоже асы и ваны светлые помогают, дисы их тоже берегут от нежити злой. И Один, и Локи, боги могучие и хитроумные — тоже превращались и в зверей, и в птиц, и даже в рыб, чтобы добиться своего или скрыться от преследования злобных троллей и йотунов, а потом асы эти снимали с себя свои же заклятия. Чем Гуннхильд хуже них? Ну, побудет зверюгой какой или птахой, побегает, полетает, поквакает — и снимет с себя заклятие, догадается, как снять. Или кто другой снимет с неё чары наведённые, порчу злую — например, добрый Торгейр Годи, бабушка, или даже... отец, он тоже это мог, Гуннхильд прознала как-то — хоть Гуннар и не говорил ни при ком вслух о своих больших способностях к колдовству, это постыдно для большого воина. А жертвенный нож вообще не пугал Гуннхильд — она привыкла видеть дома у отца разные закалённые клинки, и ей нравилось, как они серебристо блестят, если на них посветишь. Видала и вещи пострашнее, чем этот нож — даже руками трогала и ножи, и кинжалы, и мечи, и топоры, и секиры, и длинные наконечники для копий и стрел.

Искусство ковки

...Наконечники стрел Гуннхильд Гуннарсдоттир сама ковать даже умела — отец научил, пока она, прохлаждаясь да отлынивая от ненавистных с детства скучных женских работ, наблюдала за ним в кузнице.кузница поход

-От работы отлыниваешь? — однажды спросил её Гуннар, когда было ей зим девять от роду или около того. — Бабушка Хельга не раз уже жаловалась на тебя. Плохо прядёшь и вышиваешь, говорит, неохотно! Не сыщешь тебя, коли делать что надо — гуляешь всё! Не смотри, что рабов и рабынь у нас много, Гуннхильд — всё равно рано или поздно самим работу всю делать придётся. Надо всё в жизни уметь делать, пригодится. И богам трудиться приходилось — не то, что конунгам да их детям, обычным смертным! Я лентяев не люблю в нашем доме, могу и по шее надавать, как следует — смотри, Гуннхильд Гуннарсдоттир, коли лодырничаешь!

-Да нет, отец... Я просто... в кузню пришла, посмотреть... интересно жутко! — заворожённо прошептала Гуннхильд, глядя во все глаза на то, как он ударяет молотом тяжёлым по ещё тёплому, почти красному, мечу.

Ударив несколько раз сильно, потом более слабо, по краям лезвия, чтобы более острую и тонкую форму получило оно — Гуннар окунул меч в ледяную воду, закаляться. Ведь сталь, выйдя из горнила огня — должна быть остужена водою холодной, как лёд, чтобы стать прочной, яркой, блестящей.

-А прясть, ткать, вышивать да еду готовить для всей нашей семьи — не интересно? — сказал отец, отирая холстиной пот с красного, горячего от работы, лба. — Вот докую этот меч и захочу домой, пожрать пойти — и буду голодный, всё из-за какой-то ленивой гулёны! И хорошо слишком — коли мне однажды нечего будет надеть, ни рубахи, ни портов, ни штанов! Бабушке и Деллинге ведь трудно одним — да на всю семью работать! — Гуннар рассмеялся. — А голодный я — злой! Ещё злее буду — раздетый да разутый! — и Гуннар ещё щёлкнул оскаленными зубами, видно, чтобы испугать Гуннхильд.

Гуннхильд только расхохоталась — и тоже щёлкнула оскаленными зубами в ответ. Они так с мальчишками делали, когда в берсерков играли.

-Не интересно ткать, прясть, шить, вышивать, готовить да убираться по дому, — твёрдо и даже дерзко сказала Гуннхильд, глядя отцу прямо в глаза. — Почему женщинам самая тоска достаётся, а мужам — самое интересное? — ещё спросила она.

Она поняла, что в тот день настроение у отца было хорошее, несмотря на показную злость, и что она могла говорить ему, что угодно, и спрашивать, что захочет.

Гуннар так и разразился громовым хохотом, глядя на свою девчонку:

-Трудная ты девица, Гуннхильд Гуннарсдоттир, гляжу! Неладная какая-то, дерзкая! И на это бабушка Хельга тоже жаловалась — дерзишь, говорит, нехорошими словами обзываешься. Мне малость что по шее не надавала, как в мои детские годы — говорит, от меня ты всего и понабралась! Беда мне с тобою одна, чую...

-Пусть и беда! — дерзко и звонко продолжила Гуннхильд. — Тебе со мною да мне с тобою — уже двое мы, с бедой справимся! Что нам беда, конунг Гуннар Гроза Кораблей? Вот сядем на корабль — и поплывём в викингский поход на всё лето, а бабушка с мамой да сёстрами пусть дальше тоской своей занимаются, полотна ткут да красят и жратву себе готовят! Двумя большими ртами в семье будет меньше, им больше вкусностей достанется! Жаловаться, поди, не будут, и о нас не пожалеют.викинги едят

-Ну и ну! — Гуннар залился хохотом аж чуть ли не до слёз и схватился за живот. -Не девка, а морок один, ветер на море! Огонь! Я, между прочим, знаю, кто в ваших детских играх самый главный берсерк, — и Гуннар, отложив тяжёлый молот, указал своим длинным пальцем на неё. — Ты!

-Быть берсерком — здорово! — выкрикнула Гуннхильд и подскочила ближе к отцу. — Как ты!

-Вот так ращу я дочку, — Гуннар широко заулыбался сквозь смех. — Мать не просто мне по шее надаёт, шкуру с меня спустит!

-Зато голову на шест не насадит и орла не вырежет! — подколола его Гуннхильд.

Она была наблюдательна не по годам и рано приметила, что храбрый конунг викингов сильно зависит на самом деле от своей матери, которая всевластно царила в доме, пока он был в долгих викингских походах. Это было слабое место Гуннара, о котором он и сам догадывался и которое он старался скрыть от посторонних, приходящих в дом на большие пиры.

-Как же я тебя замуж потом выдавать буду? — растерянно пробормотал Гуннар, услышав от дочери такие слова. — Всех мужей перепугаешь такими речами! Мне и то страшновато тебя слушать сейчас. Надеюсь, в ваших играх с Торгримом и Торкелем, сынами Торгейра Годи, вы не на самом деле режете орлов да насаживаете головы на копья?

-Ну, конечно, понарошку — мы ведь не знаем, как это по-настоящему делать, в походы с тобою не ходили. Слушали всё только — и на пирах речи, как ты в походы ходил, и песни с сагами... — серьёзно сказала Гуннхильд.

-Торгейр тоже на тебя жаловался, между прочим... Говорит, что дети его стали в жестокие игры играть... с тобой... И мне выговорил, что это в моём доме они набрались такого, с моей дочерью так стали играть в викингов да в самые жуткие мерзости военных походов! «Попридержи язык, Гуннар, ты со своими воинами, когда вы дома с детьми разговариваете! Дети — не викинги! Тем более — девочки», — сказал мне Торгейр Годи. Я не желаю потерять его уважение, дочка.

-Торгейр Годи всё равно уважать тебя будет, конунг Гуннар сын Гисли, — категорично ответила ему Гуннхильд. — Никуда он не денется!

-Да... Но ты... Как же ты за мужа пойдёшь?

-А я не пойду за мужа — экая важность! Муж пойдёт — за мной... в бой, в викингский поход! — на пределе дерзости произнесла Гуннхильд. Она поняла уже, что отец никогда в жизни на самом деле не надаёт ей по шее ни за что, даже за такое. — Я ведь валькирия Одина, ты разве не знал? — и она лукаво подмигнула ему.

-Знал... — Гуннар потеплел и стал более серьёзным.

Вот, похоже, наконец-то собеседница из его семьи нашлась, да ещё какая! Будет, с кем поговорить по возвращении из походов. Башка работает, что надо, и остроумия не занимать.деревня викингов

— Знал всегда. С самого твоего рождения.

— Ну... А хотел меня замуж отдать? — Гуннхильд надула губы. — Должен знать, Гуннар-конунг, что валькирии не идут замуж против своей воли, и не стремятся вообще обзавестись мужьями, пока сражаются... пока не выберут того, кого не смогут привести в Вальгаллу! Или пока кто их не разбудит ото сна — как Сигурд Убийца Фафнира разбудил Брюнхильд Будладоттир.

-Наслушалась ты, гляжу, хорошо — и бесед на пирах, и песен с сагами! — заметил Гуннар. — Хорошему мужу не помешает такая умная жена, как девчонка эта, Гуннхильд Гуннарсдоттир! — и Гуннар резко поднял её вверх одной своей рукой. — Пусть и валькирия Одина, головы на копья воздевающая да орлов режущая... острым мечом, по живой спине! — Гуннар снова расхохотался.

-А ты не отдавай меня замуж!

-Рано или поздно придётся это сделать, моя Гуннхильд. Всем взрослым девушкам надо выходить замуж, заводить семью, хозяйство... — Гуннар тягостно вздохнул. Ни семьи, ни хозяйства на самом деле он сам терпеть не мог. — Рожать детей, род продолжать свой... — тут Гуннар вздохнул более легко.

Единственное, что он любил в своей семейной жизни — это дети. Да и то, когда они не болеют, не плачут и не боятся Мары да Грюлы по ночам — а коли ревут или боятся чудовищ из темноты, то просто придушить хочется или подбросить и поймать на копьё, как детей врагов. Детского плача и детских страхов Гуннар на дух не переносил — потому что сам начинал чувствовать себя беспомощным. Вспоминал, как сам был ребёнком — то время, когда он был слабым и маленьким, когда он сам многого боялся. Он ненавидел чувствовать себя маленьким и беспомощным.

-Не отдавай меня замуж! — решительно и задорно заявила Гуннхильд ещё раз. — Лучше возьми меня к себе — в дружину. Возьми меня с собой!

-Тебя мне ещё там не хватало! — буркнул Гуннар, но не зло, удобно усаживая её на своих плечах. — Стрелою подстрелят, на копьё подкинут враги — и что я делать буду?

-Ты будешь мстить за меня! — рассмеялась Гуннхильд, пытаясь заплести из его длинных густых волос косу. — Всех врагов на копья возденешь, все головы их с собою возьмёшь, и будут у Гуннарсхуса черепочки такие висеть на шестах! Крышка врагам будет — коли ты разозлишься и будешь мстить во имя Одина! Даже так буду полезной тебе — только возьми меня в дружину!

-От мёртвого пользы не так много на самом деле, Гуннхильд моя, — мягко сказал Гуннар. — Что же ты ещё умеешь делать, храбрая валькирия Одина? Просто так в дружину не возьму — надо искусства разные знать, сражаться уметь!

-Драться я умею! — задорно прокричала Гуннхильд. — Могу по морде дать и рукой, и даже ногой, с налёта. Зубы выбить могу! Горло могу перекусить зубами — так, что вражеские берсерки не успеют меня на копьё воздеть!

-Хорошо, может, и сойдёт в ближнем бою, — ответил ей Гуннар. — А каким оружием ты владеешь?

-Деревянным мечом могу вырубить врага так, что упадёт он — одним ударом! По лбу врежу так, что искры полетят — била я тут мальчишек, что и постарше меня будут... Торстейна-соседа, большого и тупого такого, ты знаешь — била сильно! Мы с сынами Торгейра Годи — убили его и в Вальгаллу проводили в ладье! А он — тупой, ничегошеньки не понял! Придурок толстый! — Гуннхильд расхохоталась.взгляд девушки

-Это помню! — Гуннар тоже захохотал.

Хорошо же девчонка проучила этого бондовского сынка!

-Вот так вот! И врагов — побью и убью, всех!!!

-Враги в шлемах и кольчугах, — серьёзно произнёс Гуннар. — Деревяшкой их не вырубишь. И они не тупые, как Торстейн сын Торлейва. В военных мудростях — отлично смыслят. Многих убивали они, враги мои, без жалости! Убивали могучих мужей, больших иноземных конунгов... Мощные они мужи, многие куда больше, толще, сильнее меня — ударишь по лбу деревяшкой, как погладишь, что толку-то?

-Так я топором! — не унималась Гуннхильд. — Я умею, деревья мне приходилось рубить — а враги, что деревья! Ясени сражений — как скальды говорят. Какой же ясень устоит пред большим острым топором? Кольчуги их и шлемы все вдребезги разлетятся — коли я ударю! Зарублю их насмерть!

-Вот это уже другое дело, — глубокомысленно заметил Гуннар. — Значит, топором владеешь... А какое оружие ещё тебе по плечу?

-Могу нож под рёбра всадить! — резво нашлась Гуннхильд. — Ножей-то у нас много, приходилось мне и резать ими, и играть... А большие ножи я воображаю... мечами! Да хоть иголкой убью, или ложкой, или ножницами для стрижки овец, или граблями — если придётся! Задушить смогу, наверное, верёвкой какой, если будет. На корабле ведь много и верёвок, и канатов — можно и задушить... и даже повесить врага какого, если оружия не окажется! Там ещё крюки такие есть — вражеские корабли цеплять, я знаю... можно кинуть во врага и так пронзить, что кишки вон полезут! Таким-то крюком трёхконечным, зазубренным!

-Знаешь, мне страшно рядом с тобой находиться... — пробормотал Гуннар. — Вот что, оказывается, занимает твой девчоночий ум... как кого убить! — Гуннар расхохотался. — Кто так насолил тебе в жизни, дочка? Могу обидчику рожу набить... или даже мечом порежу, если понадобится! Я тебя в обиду никому тут не дам!

-Здесь я и сама за себя постою, отец, — ответила ему Гуннхильд. — То, что сказала я — это на случай опасного викингского похода... если... когда-нибудь ты всё-таки возьмёшь меня в бой! Я ведь могу биться, чем угодно, что под руку попадётся — и в плен не сдамся, пойду в Вальгаллу! Или... вдруг враги тебя тут разыщут, будут нападать на тебя, убить захотят... Я буду сражаться с тобою плечом к плечу... и паду последняя рядом с тобой, коли всех убьют... и заслоню тебя от удара... — Гуннхильд вдруг стала серьёзной не по-детски. — Я в Вальгаллу пойду — или вместо тебя... или вместе с тобою, если ты вдруг... Туда задумаешь идти...

-Это хорошо, моя Гуннхильд. Очень хорошо то, что сказала ты мне... — Гуннар уже не шутил и не смеялся, был предельно серьёзным. — Хорошо бы только, чтобы до такого не дошло, дочь. А так — великолепно! Хоть завтра в дружину бы взял — если б не мать твоя с бабушкой. Они из тебя примерную невесту тут сделать хотят, истинную дочь конунга! Знатную невесту такую, с большим приданым... — Гуннар усмехнулся. — А твоим словам... и твоим делам — ибо ты делаешь всё, как скажешь, я твой нрав уже тут подызучил — многим моим дружинникам учиться надо, это ж пример воинской доблести для тех, кто следует за вождём! Они, воины мои, трусят иногда... в бою страшно ведь бывает. Это только в песнях всё складно да ладно. В битве неизвестно, что поджидает... порою... один ужас... — Гуннар перешёл на шёпот. — Сражение — не игра, Гуннхильд. Там убивают не понарошку... и ранят больно. Смертный бой — всегда ужас... даже если ты не трус.

-А я и не считаю бой игрой, — промолвила тут Гуннхильд. — И умру за тебя, за конунга, не понарошку, если понадобится. И буду драться не на жизнь, а на смерть! Это мы здесь пока играем... пока не выросли — а вырастем вот, будем все сражаться рядом с тобою, с твоими врагами разбираться! И отомстим за тебя — если ты падёшь в бою! Орла вырежем! — и Гуннхильд обняла отца за шею и за грудь обеими руками, дотронулась прямо до сердца, бьющегося ровно и сильно.

-Не сомневаюсь! — Гуннар рассмеялся снова так, что вся грудь мощно сотряслась. — Только знаете ли вы, как орла вырезать?

-Не знаем! Но я... хочу знать! — воскликнула задорно Гуннхильд. — Тебе приходилось это делать, я слыхала. Ты расскажешь!

Гуннар тут надолго замолчал, потом тяжко вздохнул и промолвил:

-Расскажу, так и быть... Как-нибудь... Ох, и хорошо же запугаю тебя на ночь!

-Я послушаю... — промолвила девчонка. — Даже если это так страшно. Я ведь обожаю — самые ужасные истории... например, как Хёгни сердце живому вырезали или Гуннара в ров со змеями посадили... Да и кое от кого из твоих дружинников слыхала я страшные истории о викингских походах... о том, как кого вы там убили. Это... жутко интересно послушать на самом деле — куда интереснее, чем о разных иноземных красивых жёнах да о деньгах золотых и серебряных.кровавый орёл

-Я поговорю с моими людьми и выпытаю, чего они там порассказали тебе о викингских походах да обо мне, — строго и сурово на этот раз, произнёс Гуннар. — И ты увидишь тогда, как режут орла на спине, если кто из моих воинов тебе чушь всякую да мерзость нарассказывал! Разберусь, насажу у них порядок железный — чтоб детям моим ни о какой кровавой гадости и пикнуть даже не посмели, когда напьются!

-Не злись, отец, люди твои ни капли не виноваты... — прошептала Гуннхильд ему на ухо. — Это я такая жутко любопытная, знаю, как выведать то, что запрещено слушать детским ушам! Это мне интересно страшно... про викингские походы послушать... про бои на кораблях. Вот мне кое-что и рассказали хирдманны твои славные. Они хорошие люди у тебя, весёлые, храбрые — не то, что бабы все в нашем доме! С ними не скучно. Много чего рассказать умеют, да занятно так... Людям не режь орла на спине твоим — они за тебя ещё постоят не в одной битве! Можешь... мне вырезать орла... за то, что я такая дерзкая и неправильная, огорчение для тебя... Я не боюсь. Заодно и узнаю, каково это... — и Гуннхильд ещё теснее обняла своего отца.

-Гляжу, успела ты уже охмурить всех моих дружинников, Гуннхильд Валькирия, — улыбаясь, уже тепло, сказал ей Гуннар. — Даром время не теряешь, пустой болтовнёй не занимаешься. Я ж... никогда в жизни не видал ни у кого такого безмерного любопытства и такой безнадёжной храбрости — как у тебя! — Гуннар снова засмеялся, только совсем уже радостно. — Предложить... вырезать орла за такие... невинные проступки... не проступки даже — за такое ведь хвалить только надо тебя... будь ты сыном моим... Предложить вырезать орла себе так просто — чтобы только узнать, что это такое! Ты даёшь, скажу! — Гуннар снова прыснул от хохота, доброго, совсем не злобного, и в этом смехе Гуннхильд почуяла расположение отца к ней. — Ни один храбрейший муж из моих противников, ни один одержимый берсерк не вёл со мною такие речи, дочь, знай!

... В итоге той беседы Гуннар лишь молча дал дочери инструменты и попросил сначала помочь ему как подмастерье, а потом и научил её ковать самостоятельно то, что она сама желала. И она в этом даже стала преуспевать, чем радовала Гуннара несказанно.

Продолжение следует...

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: