ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 25.02.2018 в 11:30, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 641

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  

Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

 

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

 

Пролог

 

 1-8.  9-19.    20-26 .

 

 Глава 1

Часть 1.  Часть 2.  Часть 3Часть 4.  Часть 5Часть 6.  Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10.  Часть 11.

 

Глава 2.

Часть 1Часть 2Часть 3Часть 4Часть 5Часть 6Часть 7Часть 8Часть 9Часть 10Часть 11Часть 12Часть 13,  Часть 14Часть 15, Часть 16,

 


* * *

Потом уже, наконец-то — Гуннар сын Гисли едва заметно улыбнулся слегка синеватыми губами, прокушенными насквозь, где только можно. Узнал её родную руку, гладящую его сейчас, и ведь уже довольно долго — такую нежную, тонкую, руку. Даже не верится — что это рука человека, вырвавшего его из рук самого Отца Павших, из объятий самой Хель-Смерти холодной... Тут же — Гуннар тихо, едва слышно, застонал. После долгого тёмного сна — вернулась-таки насланная кровавыми дисами боль, с которой он не мог сейчас никак совладать, обессиленный и измученный до предела. Пальцы Гуннара судорожно вцепились в ладонь дочери и сжали.Викинги

— Как ты... чувствуешь себя? — шёпотом спросила она, ласково поглаживая его по сжатым пальцам.

— Что-то неважно... — так же тихо прошептал Гуннар сквозь сжатые зубы. — Всё пока... расплывается... видно, не совсем ещё проснулся... Вынырнул было со дна, из глубокой тёмной воды — а тут опять... зеленоватые волны... прямо перед глазами, некуда деться от них... Заново — тону... — он облизнул свои губы и снова закрыл глаза.

— Ничего, отец... это бывает после тяжкого морока, — прошептала Гуннхильд, сжав его руку в своей довольно сильно. — Полежи спокойно... сейчас это пройдёт... — и она поцеловала его в лоб у самого края волос, прижалась на миг своим лицом к его щеке.

Щека была настолько мокрая от пота — будто Гуннар и впрямь вылез сейчас из воды. И, впервые за эти десять почти дней — не было жара. Это было просто здорово — хотя сам раненый от резкого прекращения жара чувствовал полнейшую слабость, разбитость и дурноту...

Гуннхильд ещё погладила его руку — легко и нежно. Ей так хотелось держать его родные руки в своих сейчас... Гуннар снова застонал едва слышно. При ней он уже не слишком-то стеснялся стонать. Она уж эти звуки слышала не раз, даже слёзы у его глаз утирала, он отлично помнит — и не смеялась ни разу над этим, И ТАК И НЕ ПОТЕРЯЛА ВЕРЫ В ЕГО МУЖЕСТВО! При ТАКОМ ЧЕЛОВЕКЕ уже нельзя ничего стесняться. И от человека, подобного Гуннхильд — ничего не скроешь, даже если пожелаешь того всем сердцем. Всё раскроет, поймёт куда лучше него самого — и будет молчать, словно Хель. Один прав, что больше золота стоят именно такие люди...

— Болит? — кратко и понимающе спросила его Гуннхильд, всё поглаживая по руке.

Гуннар ничего не ответил — просто молча кивнул головой и сжал её руку в своей ещё крепче. Жаловаться вслух он совершенно не умел — даже сейчас, даже ей, его родной и любимой Гуннхильд, крови от крови и плоти от плоти его. Но — слов и не надобно было. Дочь отлично поняла своего отца. За эти тяжёлые ночи и дни у его ложа — она научилась понимать его совершенно без слов... Гуннхильд, тоже молча, приподняла на нём одеяло и, прикоснувшись обеими руками к его перевязанной груди, долго ласково гладила там, желая утешить его мучительную боль, так резко вступившую после глубокого беспамятства. Повязка немного пропиталась кровью — но это ничего, бывало раньше и хуже. Так и должно быть сейчас, кровотечение было небольшим — это, видно, после того, как вечером они перевязали рану в очередной раз, растревожили кровь внутри.

Её прикосновения успокоили Гуннара, сняли неприятную боль — то резко колющую под рёбра, то тупую, тянущую. Дурнота тоже окончательно отпустила его — стропила крыши больше не тонули в зеленоватых волнах, захлестнувших весь Гуннарсхус до самого верху и нёсших его по воде морской с превеликой качкой, словно корабль какой, за пределы всех известных земель, туда, где Йормунганд сворачивается кольцом вокруг всего Мидгарда, плавающего в водах морских... Гуннар — вынырнул, и воды вдруг все отступили прочь. Он отдышался — как вернувшийся к жизни утопленник. Дыхание, впервые за всё это время — хоть как-то насытило его. У него, Гуннхильд заметила, даже щёки тут слегка порозовели — уж девять ночей и дней цвет жизни не появлялся на его лице вовсе. Гуннар сын Гисли снова раскрыл свои глаза — теперь уже широко распахнул их. Глаза были прозрачные, светлые, ясные и очень осмысленные. Гуннар был полностью в себе — морок тяжкий ушёл прочь, чтобы больше уже не посещать его. Он испытывал почти что блаженство сейчас — и начал дальше осматривать Гуннарсхус.раненый викинг

Лучи его взгляда скользили то по всему вокруг, то направлялись вверх — Гуннар словно удивлялся чему-то. Отмечал заметные ему перемены в доме, что-то узнавал знакомое — но этого, неизменного, мало осталось. Он выпал из хода времени за свои почти десять дней беспамятства и постоянного поединка со смертью — и искренне не понимал, что всё могло вдруг ТАК измениться. Гуннхильд смотрела в его глаза сейчас с улыбкой — она понимала сейчас эти его невысказанные мысли, воспринимала удивление значительным переменам обстановки в доме. Вот каково, оказывается, проснуться — после долгого глубокого сна смертного, сна беспамятного...

— Снег идёт, — вдруг хрипло прошептал Гуннар своей дочери, тоже заглянув ей в глаза после того, как что-то пристально высматривал в самой вышине, на потолке, в течение довольно долгого времени.

Гуннхильд вдруг, услышав эти его слова, поняла, на что же именно был нацелен его взгляд — окно в потолке было открыто. Они держали его открытым, чтобы Гуннару было легче дышать. Прокопчённый воздух от очага ведь очень вреден тому, кто едва дышит пробитым лёгким, кому воздуха постоянно не хватает — тут чистый, свежий воздух нужен.

— Да... И правда — снег... — глухо ответила ему Гуннхильд, тоже взглянув на отверстие в потолке. — Светло, верно, не потому что утро — а из-за снега. Я сразу и не заметила... Теперь вот вижу — всё вверху белое совсем... — и, всё гладя его руку, Гуннхильд подняла наконец голову высоко вверх. — Слишком много снега, отец... — прошептала она заворожённо. — Он густой... всё светится от него...

Она лучисто улыбалась. Серебристо-белые крупные снежинки залетали в окно и таяли, не успевая достичь алого огня очага. Тёмное глубокое небо, проглядывающее сквозь разрез окна, вдруг осветил густой светящийся белый рой — будто летели какие-то инеистые пчёлы, пронзая морозную сумрачную мглу в яростных поисках некоего волшебного мёда, который скрывали в Нифльхейме огромные ледяные великаны... Это была не снежная крупа, как раньше — это был настоящий снег, пушистый и рассыпчатый. Первый снег этого года. Это было слишком красиво — отрадно смотреть из прорези окна в потолке, как он кружится и падает.зима Скандинавия девушка

— Снег идёт... — повторил Гуннар и улыбнулся. — Когда я засыпал, не было снега. Темно было... вода бурлила чёрная... море было тёмным, неласковым... и мы тонули на корабле. Было очень темно. Черно... А снег — светится... — Гуннар так и заулыбался дальше, особенно, когда заглядывал в лицо дочери, так и балдевшей при виде первого снега. — Очень светло... мне сейчас. Правда... — ещё досказал он и легко вздохнул.

Гуннхильд чуть не вскрикнула от счастья — Гуннар не только осмысленно на всё смотрел сейчас, но и разговаривал, и впервые в его речах не было так сильно пугающего её бреда об Иных Мирах, где был он так долго. И его вздох впервые за все эти дни был лёгким, безболезненным — не перешёл в мучительный стон и не вызвал кашля с кровотечением. Что-то тихо и незаметно изменилось в его состоянии в лучшую сторону. То ли десять почти дней и ночей полного покоя помогли зарасти ране и наполнили тело силой — то ли горе после поражения дружины начало оставлять его, освобождать в душе место для бодрости и стойкости, готовности вытерпеть, выстоять, выжить. Гуннхильд Гуннарсдоттир взяла отца за руку и, от своей дикой, выпрыгивающей из груди, радости, прямо сжала ладонь Гуннара изо всех сил — но тут же опомнилась, прикоснулась пальцем к его губам, чтобы он не напрягался, не говорил ничего совсем.

— Не бойся, Гуннхильд. Я... немногое... скажу сейчас... мне трудно говорить. Лучше... ты скажи — я... очень долго... спал? — промолвил Гуннар всё так же тихо и хрипло, с большим трудом вытаскивая из себя каждое слово.

— Девять суток напролёт... — прошептала Гуннхильд, наклоняясь ближе к нему. — Сейчас десятое утро подошло уж. Думали — не проснёшься ты!

— Так... долго? — и глаза Гуннара округлились от безмерного удивления. — Да... Я думал... немного совсем прошло...

-Ты очень глубоко спал — потому и не заметил времени... — тихо и серьёзно сказала ему Гуннхильд.

— Мне странно... — прошептал Гуннар, закашлявшись, несмотря на все запреты говорить. — Непривычно так... что я долго сплю, лежу... в постели... Я ведь раньше совсем мало спал... и никогда больной не валялся... почти десять дней и ночей зараз.

— Отец... тебе не стыдно должно быть валяться так сейчас и спать... ты ведь очень сильно ранен. Грудь пронизана копьём у тебя... — Гуннхильд тяжело вздохнула. — Дисы кровавые подступали к тебе, душу хотели похитить, пока ты так лежал... Один сам склонялся над тобою, звал к себе! Хель сзади стояла, обнимала тебя руками смертно-ледяными!

— Ты... тоже видела? Да? Я думал — это снится мне... как и воин в красной рубахе с лицом... Олава сына Орма ненавистным... — тут Гуннар крупно вздрогнул, лицо его исказилось. — Он болью пытал меня, орла мне резал на спине... так жутко... Мне много чего снилось... я много где был... Но думал... это сон, мой смертный сон... а времени мало совсем прошло на самом деле... Глаз Одина взирал на меня, в сердце самое мне впивался... валькирии кровь пили и душу тащили... Туда... откуда не возвращаются...

— Я всё видела... и говорила с дисами и Асом всемогущим, чтобы не забирали тебя, не отнимали! — сказала Гуннхильд с дрожью в голосе. — Умоляла их... Это так, отец мой Гуннар. Только... пожалуйста... не говори так много... Я всё понимаю без слов.

— Отлично... — Гуннар слабо сжал её руку в своей, потом его рука сама собою бессильно опустилась вниз.

Он долго молчал, тяжело и прерывисто дыша.

— Как же я ослаб... — потом произнёс он. — Хилым стал совсем... хуже Гудмунда, сына моего... Нету силы совершенно... Даже говорить шёпотом... трудно слишком... — он мучительно глотнул воздух ртом и сильно закашлялся, лицо скривилось в боли. — Хотя мыслей много сейчас... Хочу говорить... Но устаю я... быстро... крови много ушло... — и Гуннар прикрыл свои глаза. Даже веки его не могли подниматься без большого напряжения.

— Так и не говори... и не двигайся... Смотри иногда лучше на снег в окне на потолке — он очень красиво падает сейчас. Я люблю, отец, когда падает снег так... люблю радоваться первому снегу — он чистый, хороший...

— Я знаю... как ты любишь снег, — прошептал Гуннар, улыбнувшись ей. — Ты... ему всегда... особенно как-то... радуешься... дочь... Жаль... не могу сейчас... встать, выбежать с тобою утром на заснеженное хейди — да и залепить тебе снежком хорошенько... как раньше... Помнишь? — Гуннар тут вдруг тихо засмеялся, превозмогая боль. Но смеялся — впервые за всё это время с удовольствием.

-Помню, — Гуннхильд тоже улыбнулась, поглаживая его расслабленную влажную холодную руку, похудевшую за эти ночи и дни.взгляд девушки

Рука эта, прежде столь мощная, вселявшая в Гуннхильд огромное восхищение и трепет, даже страх, ведь это была твёрдая рука викинга-убийцы, сроднившаяся с мечом и топором — сейчас легко и мягко поддавалась ласке, почти безвольно гнулась от каждого прикосновения. Тонкие длинные пальцы Гуннара дрожали и трепетали от прикосновений, стремились ласково погладить в ответ — едва прикасаясь подушечками, ибо и пальцы, и рука были полностью бессильны сейчас, едва ли даже способны на малейшее движение. Гуннхильд поймала себя сейчас на мысли — какой же отец на самом деле уязвимый, чуткий... нежный.

— Это хорошо было... весело так! — сказала она ещё, продолжая гладить его родную любимую руку с тёплой ласковой улыбкой.

— Много воды утекло... — прошептал Гуннар, снова пристально вглядываясь в её лицо. — Девчонка ты моя... выросла совсем! Теперь... не залеплю тебе снежком просто так, подумаю... Взрослая совсем стала ты какая-то... за то время, пока я спал... Так рано повзрослела... Жаль. Привык... что ты маленькая... — Гуннар снова нежно улыбнулся.

— Мне тринадцать зим, пора взрослеть... ведь я уже невеста, ты знаешь.

— Я не об этом... У тебя глаза... старше стали... — Гуннар вздохнул трудно и тяжело, нахмурив брови. — Как Торбьёрн твой? Жив он? — потом спросил Гуннар тихо и проникновенно.

— Жив... — глухо ответила Гуннхильд. — Только худо ему слишком, тяжко изранен он. В себя вообще ни разу не приходил за десять ночей этих, — она вздохнула. — Не знаю, как дальше... — и она невольно всхлипнула без слёз.

Не хватало ещё расплакаться сейчас при отце — да и не умела просто Гуннхильд Гуннарсдоттир на самом деле плакать. Даже если хотела — не умела. Такой у неё был нрав — почти что не девчоночий, не женский.

— Ты плачешь?

— Да нет... — прошептала Гуннхильд тяжело.

-Знаю я — плохо ему чересчур. Он ведь пал при мне... на моих глазах. Его сначала рубнули хорошо так по груди, кольчугу раскроили... а после этот Олав ненавистный... дрянь! — лицо Гуннара снова исказилось, и не только от горя и боли, но и от ненависти великой. — Ткнул его в самую грудь копьём... и Торбьёрн упал со стоном... храбрый мальчик... Я думал — мёртв он... мёртвый лежит...

— Он пока ещё живой... и, может, всё обойдётся, — неуверенно пробормотала Гуннхильд. — Ведь ты же... открыл свои глаза сейчас... наконец-то! Не чаяли уж, — Гуннхильд снова сильно сжала его руку. — Он тоже выживет, выкарабкается...

— Не печалься, Гуннхильд моя... Хочу, чтобы был он здоров, чтобы всё обошлось... Чтобы ты... не познала горя в полной мере... в твои юные годы... Я не вынесу ведь... твоих слёз... твоей боли...

— Я не буду плакать... коли это... горе такое... случится... Я должна без стенаний выносить свою боль — как ты... — Гуннхильд невольно ещё сильнее сжала его руку.руки

Гуннар тут болезненно поморщился:

-Я понимаю... твоё чувство... Но не жми руку мою так сильно, прошу. Это ведь левая рука — в боку отдаётся...

— Прости, — и Гуннхильд, ослабив своё рукопожатие, снова стала трепетно гладить его проступающие тонкие косточки на кисти и холодную ладонь.

— Вот — я пожаловался. Совсем изнежился за время моего сна, — Гуннар улыбнулся. — И, наверное, пока я в беспамятстве был, не лучше всё терпел... Мне ведь очень трудно... такую боль без стона выносить... я едва всё терпел, как должно... Тут я не пример тебе на самом деле... всё не так, как ты полагаешь, дочь. Помню... несколько раз боль полностью сражала меня, сваливала в чёрную яму... Слышал свои жалкие... презренные... — Гуннар усмехнулся. — Стоны... как издалека...

— Нет... — мягко сказала Гуннхильд, снова поправляя его волосы. — Ты совсем мало стонал, совсем редко... и тихо, сквозь смежённые уста... Ты восхитил меня... правда... настолько мужественно терпел ты свою боль... а ведь мы тебя так мучили, когда перевязывали, рану вскрывали... У тебя, отец — небывалое, великое... мужество... — тут Гуннхильд не удержалась и легко поцеловала его прямо в полуоткрытые губы. — Один вложил в тебя крепкое сердце. Ты — истинный Его воин, стойкий и непреклонный. Боли не под силу сломать тебя.

— Спасибо... что ты... до сих пор... веришь в меня... побеждённого... — Гуннар прижался щекой к её руке. — Ведь худшее для вождя, для воина Одина — поражение... Не рана эта — а поражение. Горечь... от низложения моего... и давала мне силы... терпеть всю эту жуткую смертную боль... которая чуть дух не вытащила из меня наружу! Ибо горечь моя — хуже и больше, чем боль!

— Я всегда в тебя верила и верю... как в Одина самого, отец, так сильно! Что бы с тобою ни случилось... по воле норн. Ведь Судьба переменчива: сегодня — побеждённый, а завтра... — победитель! — серьёзно заметила Гуннхильд. — Не думай больше о твоём поражении на Судрэйяр, прошу. Судрэйяр ведь далеко отсюда... Здесь неважно, кто ты — победитель или побеждённый на тамошнем море. Главное — ты храбро сражался, как и всегда... и рану получил в грудь, а не в спину во время бегства от врага! Ты не бежал — а значит, ты не полностью... побеждённый... — слово побеждённый Гуннхильд было небывало трудно произносить по отношению к отцу, ведь она даже сейчас, вопреки всему, верила, что отец — на самом деле победитель.Викинги

— Всё равно — горько... — проговорил Гуннар тяжело. — Я не люблю поражений.

— Что бы ни было — что было, то прошло. Дальше жить нам всем надобно... И ты ведь сейчас победил врага намного сильнее и страшнее Олава сына Орма — саму... смерть... Ты всё же — победитель.

— Да... — чуть заметно улыбнувшись, произнёс Гуннар и снова надолго замолчал, смежив свои глаза — такой долгий разговор, пусть даже с любимой дочерью и о хорошем, слишком утомил его.

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: