ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 18.02.2018 в 11:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 508

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  

Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

 

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

 

Пролог

 

 1-8.  9-19.    20-26 .

 

 Глава 1

Часть 1.  Часть 2.  Часть 3Часть 4.  Часть 5Часть 6.  Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10.  Часть 11.

 

Глава 2.

Часть 1Часть 2Часть 3Часть 4Часть 5Часть 6Часть 7Часть 8Часть 9Часть 10Часть 11Часть 12Часть 13,  Часть 14, Часть 15,

 

Колдовство


Все приходящие за эти девять суток путешествия Гуннара сына Гисли между человеческим миром и иными мирами колдуны, прорицатели, заклинатели, знахари-травники и целители подолгу колдовали над Гуннаром. Вертели его в разные стороны, рассматривали и ощупывали его сквозную рану в груди, применяли всё более и более новые снадобья для лечения, вливали в рот по капле какие-то напитки, дурманно пахнущие, шептали молитвы и заклинания всем богам, которые мало-мальски могли помочь Гуннару в его болезни — после же печально кивали головами, разводили руками и советовали готовиться к погребальной тризне.

* * *

Состояние Гуннара, несмотря на все усилия целителей, колдунов и молящихся асам, ванам и альвам о его здоровье и жизни — сначала совершенно не улучшалось. Часто — даже резко ухудшалось. Обессиленное обескровленное тело едва справлялось с жестоким страданием, а на душе так и лежала мрачная тень горести поражения его дружины в битве у Судрэйяр. Гуннхильд теперь уже воочию видела эту тень, окутывающую весь его дух, всё его существо — эта тень была сродни самой смерти, самой Хель холодной. викинги драккар тризнаВидела — прямо как отвратительного и ужасного Кровавого Орла. Тень протягивала свои ледяные пальцы, да не просто пальцы, а пальцы-щупальца — к самому сердцу Гуннара, и в самую глубину сердца и духа вонзала длинные острые синие ногти. А руки её душили его — обнимая, обволакивая всего. Существо это хельское ни на миг не отступало, пыталось овладеть Гуннаром полностью. Именно оно, Гуннхильд поняла, и не давало отцу превозмочь боль и немощь, быстрее залечить раны. Именно тень эта и насылала на Гуннара такой жуткий кошмарный бред: о его поражении, о смертной ране копьём Олава сына Орма, вражьего конунга, о тризне почти по всем его людям, о путешествии в миры смерти, о Кровавом Орле — чудовище, алчно требующем человеческих жертв, о Вальгалле и беседах с Одином, о борьбе с морской стихией, чуть не потопившей разбитый корабль и о тёмных страхах да злобных иномирных существах, посещавших больного Гуннара, пока он домой плыл со своей незалеченной раной да с наконечником копья в рёбрах. Бред этот слушать порою было просто невыносимо для Гуннхильд. Реальность, верно, была много, много хуже...

Силы Гуннара сына Гисли все высосаны были смертной болью. Мужество и едва теплившаяся, несмотря на терзающую его тень безнадёжной горести, воля к жизни оставили его вовсе, а кровотечение, то и дело возобновлявшееся, уносило дух вон из отверстой груди — и Гуннар сын Гисли долго летал в неназываемой, чёрной, воронкой закрученной, бесконечной бессознательной пропасти. Целых девять дней и ночей — в себя ни разу не пришёл. Лицо его ничего не выражало — кроме застывшего невольного напряжения от глубокой мучительной боли, терзавшей его и сначала, и даже потом, когда дух надолго уходил в Иные Миры, в самое дальнее для людей странствие, окунаясь в смертные кровавые реки и моря, несущие павших в Вальгаллу. Это всё сильно испугало и Хельгу Синеокую, и Гуннхильд, и всех остальных домочадцев Гуннарсхуса да друзей Гуннара — потому-то, верно, и колдунов всех окрестных переполошили, подняли на ноги, чтобы хоть как-то, как смогут, помогли в такой беде тяжёлой, раз самим уже явно не справиться было.

* * *

Гуннхильд Гуннарсдоттир более всего страшило такое слишком долгое бессознательное состояние отца. Тьму, обволакивающую его душу, она явственно чуяла, как и тень горести из Хель, склонившуюся низко-низко над ним — и опасалась, что вся тьма эта всё-таки проникнет ему в самое сердце, лишит и духа, и разума. Вдруг его душу подменят, разума лишат навеки, память убьют совсем — если даже он всё-таки проснётся и выздоровеет? Ведь всё, что угодно, могут зловредные дисы сделать с душой человека, пока тело без чувств лежит, спит мёртвым забвенным сном. Могут сделать и так, что душа совсем вон вылетит из тела, забудет дорогу обратно — но человек не умрёт полностью, а будет постоянно приходить из тьмы, вред живым приносить, вместо того, чтобы найти дорогу в посмертные миры и успокоиться. Ужасно будет, если храбрый конунг Гуннар Гроза Кораблей станет одним из таких живых мертвецов — или, что ещё хуже, драугом, духом неприкаянным, будет ходить по миру человеческому, и нигде ему пристанища не будет. Это даже хуже, чем если просто умрёт Гуннар сын Гисли и будет торжественно препровождён в Вальгаллу в своём горящем корабле... Хотя Гуннхильд Гуннарсдоттир ТАК БОЯЛАСЬ того, что он просто возьмёт и умрёт, умрёт на её руках, жутко мучаясь — или, что ещё хуже, так и умрёт в этом ледяном безмолвии, чёрном беспамятстве, и ничего хорошего не скажет ей перед своим уходом в Вальгаллу.Valhalla

Гуннхильд бодрствовала на пределе своих сил у этого ложа больного, рану которого все шёпотом называли смертельной — охраняла покой Гуннара, чтобы коварные дисы смерти не похитили вдруг у него душу, а тени безнадёжного горя и печали оторвались от него, и тем помогли бы выдюжить. Мысль о том, что у отца обязательно похитят душу, если Гуннхильд заснёт, превратилась в конце концов просто в наваждение, в навязчивый кошмар. Пока она не спала, растила она в себе пламенную надежду на то, что Гуннар не умрёт, что он обязательно будет жив — эта надежда давала ей силы жить и верить в лучшее, укрепляла и закаляла сердце, постоянно ёкавшее в груди, когда Гуннхильд видела страшную рану отца во время перевязок. Но стоило заснуть — и надежда, пусть и безумная, но мощная такая, пропала бы, страх бы воцарился у Гуннхильд в душе немыслимый, слёзы бы на глаза выступили, а снились бы всё равно одни кошмары. Поэтому Гуннхильд — не смела спать, не спала. Исступлённо твердила все известные ей заклинания, умоляла Одина не забирать её отца к себе, отгоняла зловредных дис, так и жаждавших похитить душу Гуннара, заклинаниями и тихими песнопениями.

* * *

К пятому дню бодрствования у постели отца Гуннхильд уже понимала — что хотела бы заснуть, да уже просто не может. Кошмарное наваждение довело её до такой степени душевной усталости, что она потеряла способность сомкнуть глаза и провалиться в мягкий расслабляющий сон — лишь изредка дремала с открытыми глазами, и дрёма такая не приносила отдыха, ибо прерывалась при любом мало-мальском шевелении раненого или хотя бы при одном его тихом стоне. Время от времени Гуннхильд просто крупно трясло от какого-то непонятного озноба. Хельга умоляла её лечь отдохнуть — твердя, что полудетское тело Гуннхильд уже едва несёт дух в себе от бессонницы и голода, что скоро у Гуннхильд при такой жизни просто дух выйдет вон из тела. Гуннхильд слушала её, кивала головой в знак согласия — но не могла заставить себя, даже чуя, что это будет разумно, ни лечь отдохнуть или поспать, ни засунуть себе в рот какой-нибудь кусок, чтобы перекусить. Ни сон, ни еда не были отрадой для неё — пока и отец, и её возлюбленный Торбьёрн сын Кари лежали в ранах при смерти. Гуннхильд поняла, что она даже нарочно истощает себя голодом и усталостью, постоянным волнением душевным — ей на самом деле в глубине души просто хотелось умереть. Пускай боги и дисы её возьмут, совсем юную — но отступятся и от отца, и от Торбьёрна. Может, если она умрёт — боги решат, что отцу и Торбьёрну надо оставить жизнь. Ведь они полезнее в этом Мидгарде, чем она — они ведь доблестные мужи, отличные викинги, им много чего надо свершить ещё. Им пока рано идти в Вальгаллу — особенно Торбьёрну сыну Кари, в его неполных восемнадцать зим от роду. Много подвигов и побед ждёт ещё их на этой земле, на этих морях, в Срединном Мире. Гуннару Грозе Кораблей надо обязательно расквитаться с этим Олавом сыном Орма за своё страшное поражение и за рану копьём — стать победителем своего врага, даже в смертном бреду преследовавшего его. А Торбьёрну сыну Кари надо свершить много боевых подвигов великих, получить много золота, серебра и сокровищ, завести свой корабль и стать самому хёвдингом или даже конунгом викингов, прямо как отец — тогда ему потом и не стыдно будет в Вальгаллу идти. Один Одину в Вальгалле ведь любы великие воины, зрелые мудрые мужи — а не Гуннар сын Гисли, допустивший полный разгром своих по какой-то досадной оплошности, и, уж тем более, не юный мальчик Торбьёрн Карасон, ничего великого не свершивший и вовсе, бывший викингом всего третий год... Пускай она, Гуннхильд дочь Гуннара, станет той жертвой, что вернёт силу смерти обратно. Прочь — из этого мира, отворотит её от самых дорогих и любимых существ, уведёт прочь от Гуннарсхуса. Пусть Гуннхильд Гуннарсдоттир возьмёт или Один, или Фрейя, или Тор, или даже Хель сама страшная к себе, пусть они высосут из неё всю юную кровь, все силы, все нарождающиеся живые соки — и будут довольны. Может, им вполне достаточно этого будет — не заберут они отца или Торбьёрна Карасона. Всё равно её тринадцатилетняя жизнь на этом свете совершенно бесполезна, никому не нужна на самом деле — кроме отца и Торбьёрна сына Кари. Отец её странно и очень глубоко любил — хотя она и не тот первенец, который обрадовал бы конунга викингов. Девочка, да ещё и не красавица — просто темноволосая длинноносая дылда, и всё. И Торбьёрн любил её — тоже непонятно, почему и за что, но любил очень сильно, самозабвенно и страстно. Именно её он считал самой прекрасной девой Срединного Мира, целовал её длинные чёрные волосы, обнимал её непомерно выросшее за прошлое лето тощее костистое тело с позорной для девицы маленькой грудью, говорил с нею так проникновенно и нежно, как никто другой... За них, за отца с Торбьёрном, готова она была отдать душу кому угодно, умереть сей же час — и без них жизнь её смысла не имела вовсе. Так что пусть она однажды совсем свалится от смертной усталости, заснёт, замёрзнет и умрёт, и пусть Хель будет играть её костями в самом нижнем и самом тёмном из миров — только бы жили они, отец с Торбьёрном, и не мучились бы так тяжко.

* * *

Гуннар сын Гисли никогда раньше не болел так долго и страшно. Простуды и обычные человеческие немощи, от которых так порою мучились и Хельга, и Деллинга, и младшие дети, и порою даже Гуннхильд — не брали его, а, если брали, то не сваливали на постель. Даже зубы редко у него болели. Да и раны его раньше не были столь опасными для самой жизни, Гуннар быстро от них вставал на ноги — на нём всё зарубцовывалось чрезвычайно быстро, как на звере каком диком. А теперь вот — болезнь просто терзала и смертно душила его. Душу из тела вынимала чёрная боль и заставляла её странствовать по всем мирам, вела прямо к злым для всех, состоящих из живой плоти и крови, морозным и влажным пределам земель мрака. В раненой груди очень долго было жестокое воспаление, а кровотечение из копьевой раны и из горла то и дело возобновлялось, полностью обессиливая Гуннара и подводя его прямо к смертной черте. Люди даже подносили к его губам небольшой зеркально начищенный щит — смотрели, дышит ли, или нет, когда он так долго был без сознания и вдруг переставал хрипеть, стонать или тихо бредить о Потустороннем. Он выглядел совсем мёртвым, если не подавал никаких признаков жизни. Немыслимая потеря крови и нехватка воздуха от трудного дыхания всего одним лёгким — ведь пробитое копьём лёгкое не могло долго нормально расправиться в груди — сделали лицо Гуннара каким-то синевато-серым, даже губы совсем потеряли розовый оттенок, стали бледно-синими, как у мертвеца. Замирающее сердце с трудом перекачивало остатки крови по жилам и было готово в любой миг запросто остановиться. Каждый день тогда все домашние в Гуннарсхусе думали так — не умер сегодня, уже хорошо. Но ожидали с холодным ужасом в сердцах — ведь может умереть ночью, или завтра... и была великая радость, коли это «завтра» приходило и не уносило Гуннара в Вальгаллу. И опять — боялись и надеялись. Утро, день, вечер, ночь... пока канун десятого утра не наступил, встретив всех затуманенным болью и влажно блестящим, но вполне живым, взглядом голубых глаз Гуннара.

Одолевший Судьбу и Смерть

Несмотря на то, что, казалось, судьба Гуннара Гисласона уже предрешена, и на все невесёлые предсказания Гроа дочери Асбьёрна и других колдунов, бледный и слабый Гуннар однажды, после десяти почти ночей и дней непрерывного беспамятства, открыл свои глаза, глядя на всех слишком живо и осмысленно для мертвеца. В запавших глубоких глазах его сияло нескрываемое торжество, на сухих закусанных губах впервые после долгих страданий обозначилась лёгкая улыбка, ни один мускул мучительно не напрягался, как то было раньше. Его тяжкий поединок со смертью завершился трудной, очень непросто давшейся, но — победой. Проиграв битву, Гуннар победил — оставшись в живых вопреки всем и всему.

* * *

Гуннхильд, слегка дремавшая тогда у ложа своего отца, первая поймала на себе его взгляд, когда он очнулся после своего смертного сна. Это было в дремучую ночную пору, перед самым рассветом — только светало медленно, так как к исходу уже шёл Месяц Забоя Скота, первый зимний месяц. Рядом, полулёжа на скамьях, глубоко спали Хельга Синеокая и Торгейр Годи Фрейра. Они были смертельно усталые — ведь это их целящие руки удерживали Гуннара сына Гисли в мире живых все эти трудные, страшные, дни и ночи. Бабушка и брейдский годи спали мёртвым сном... Только с Гуннхильд вдруг быстро сняло дремоту — она вдруг почуяла всем существом, что на неё кто-то очень пристально смотрит. Такой взгляд нельзя было спутать ни с чьим другим — только у отца, у Гуннара сына Гисли, были такие глаза мощные, волчьи глаза берсерка. Их пронзительные лучи чуешь просто всем телом, даже не глядя в них. Гуннхильд вдруг вздрогнула и чуть ли не вскинула руки в небывалой, в неиспытанной доселе, радости — чудо произошло, асы и дисы услышали все их мольбы многодневные, Гуннар сын Гисли был жив и смотрел на неё своими яростными, непокорными, голубыми глазами!викинг

Да, так оно и было — глаза светились в полутьме, мерцали в бликах тусклой единственной лучины, оставляемой на ночь у ложа раненого, коли что вдруг случится... Бывало уже много непредвиденного. Кровотечение возобновлялось — надо было останавливать кровь и по новой перевязывать рану в груди. Или надо было вливать осторожно, по капле, в рот бессознательного больного укрепляющие настои — если он сильно хрипел, задыхался или непроизвольно выплёвывал сгустки кровянистой пены изо рта. Приходилось и вливать очень сильное обезболивающее и снотворное средство, принесённое Торгейром Годи из капища — если Гуннар сильно стонал и бредил, невольно срывая с себя тугие повязки и разметавшись на постели...

— Наконец-то... — прошептала Гуннхильд, чтобы не испугать раненого изъявлением своей радости, хотя хотелось просто громко кричать, петь и плясать от счастья.

Она взяла лучину из подставки в свою руку и поднесла ближе к лицу Гуннара, утонувшему в подложенных под шею и спину высоких подушках и запрятанному в густых нечёсаных космах светлых кудрей, полностью мокрых от пота. Лицо было всё таким же пугающе бледным, как и раньше — только суровая натуга от тяжкого страдания немного сошла с него сейчас, и оно было даже каким-то расслабленным, умиротворённым. Глаза ярко блестели, прямо как у кота Мйолки тёмной ночью, сквозь налезшие на них влажные пряди волос — и глядели вполне осмысленно, видели человечий мир, мир вокруг них сейчас, а не Вальгаллу и иномирных существ, как раньше то было. Гуннхильд осторожно сняла спутанные взлохмаченные волосы с его глаз и с лица, мягко расчесала кончиками своих пальцев каждую густую вьющуюся прядь, не каждому гребню подвластную, и убрала все эти длинные пряди назад, за уши. Рассыпала их по плечам — чтоб волосы не мешали Гуннару видеть весь мир вокруг него сейчас. Синие искорки полузакрытых глаз Гуннара — всё наблюдали за тем, как она убирала ему волосы, так пристально, что ладони Гуннхильд чувствовали незримые тоненькие потоки огня от его взгляда. Руки словно тысячи тёплых тонких иголочек покалывали — и Гуннхильд было приятно это... отец сейчас очень ласково глядел на неё. Потом Гуннхильд вытерла чистой белой тряпицей и взмокшие волосы, и сильно вспотевший лоб раненого — и трепетно, тепло погладила отца по голове своей тонкой узкой ладонью.

— Привет, — прошептала она ему на ухо. — Проснулся, Гуннар сын Гисли... Слава асам небесным, слава дисам, берегущим здоровье и жизнь! — Гуннхильд вздохнула и легко-легко поцеловала отца в его высокий лоб, совсем рядом с виском, туда, куда, знала она, ему нравилось. — Отец мой... здравствуй, наконец! — она взяла тут его за руку и прижала его руку к самому своему сердцу, слишком неровно колотящемуся сейчас. — Скоро, верно, утро уже идёт. Рассветёт, верно, скоро уже... заметно свету прибавилось... Ты тоже, верно, видишь... — быстро-быстро зашептала Гуннхильд, чтобы только развлечь его, отвлечь его от его дурноты и боли, если он их ощущает, едва очнувшись от глубокого беспамятства.

По его мерцающим глазам, давно уже уставившимся на неё, она чуяла, что ему нехорошо и больно.

* * *

Гуннар долго молчал — озирался с любопытством вокруг или напряжённо всматривался внутрь себя самого, да всё слушал эту неуёмную Гуннхильд... подарок норн, Фрейра и Фрейи ему, либо же сущее проклятие, которое не то чтобы умереть, восшествовать в Вальгаллу от ран, а и просто так полежать да поспать не даст! Закрывал глаза — она рядом сидела, задыхался в смертной муке — так она Оттуда его вытаскивала. Не давала, зараза — уйти Туда, где всё намного лучше для него, чем здесь, не понимала счастья Вальгаллы после поражения в бою... Стонал в бреду и в боли ран, позоря не только честь воина, но и честь мужа — так всё она сидела и не уходила, как ни оттаскивали её от его постели... да ещё и слёзы его вытирала, слишком нежничала с ним, жалела его и по голове гладила, постоянно шепча, КАК же верит в его доблесть и мужество! И вот теперь — открывает глаза Гуннар... и снова — она, дочка, Гуннхильд! Уже который-то раз за эти сутки? И всё говорит, заговаривает, всё оттягивает его от смертной черты...взгляд девушки

Обитель Павших с её крепкими воротами — сейчас уж точно намного дальше, чем прежде, это чует Гуннар сын Гисли хорошо. Гуннар уж никак не может видеть дивного сияния Вальгринд, как ни напрягает всё своё зрение, все свои чувства — он не зрит и отсвета единого Оттуда, не то, чтоб самих Врат Смерти. Теперь — Вальгалла отделена от него непроходимой непроницаемой стеной. Как и от остальных смертных — как и должно. И путь Туда — Гуннар забыл напрочь... ни единой ниточки памяти не осталось, ни единой зацепки. Всё сдули прочь морозные крылья Орла Хресвельга по воле Одина Одноглазого — и ветры Одина выдули из головы Гуннара сына Гисли священный образ Обители Павших, вкус потусторонних яств и напитков и мудрость чарующего голоса Конунга Вечной Дружины Избранных. Жаль... Но Гуннар — ВЫЖИЛ. Сегодня он уже сам уверен в этом.

Вытащила его Гуннхильд, похоже... и, верно, выходит. Теперь уж — точно помереть не даст. Не удастся вознестись в Вальгаллу в крови ран на бледном коне смерти. Гуннар тут слегка вздохнул — и с досадой, и с некоторой радостью, даже с надеждой... может, так и к лучшему. Ему всё-таки нравится жить и дышать — несмотря ни на что. Будь хоть десять, сто, даже целая тысяча поражений в его жизни — он бы всё равно выбрал... жизнь. Гуннар поймал себя сейчас на этой мысли, на этой... слабости для воина и вождя воинов. Гуннар любит жизнь гораздо больше, чем это нужно воину и предводителю викингов. НЕЛЬЗЯ так любить жизнь. Это жалко и презрения одного достойно. Один отвернётся от него как от труса... Ну и ладно. Пускай. Гуннар — ХОЧЕТ ЖИТЬ! Зверски, как в самый первый и последний раз...

* * *

Гуннар задумался, глядя сейчас на повёрнутое боком лицо старшей дочери. Усталое, с синяками под глазами, с губами, столь тонкими и бледными, что страшно — да ещё нос этот, вырос-таки за лето, уродует её красивое лицо. Гуннар никогда не замечал раньше — что у Гуннхильд такой острый длинный нос, какой-то даже хищный. Что ж — явная его порода, его кровь... Всё-таки в него уродилась — значит, не красавица будет. То, что делает красивым его — жену не сделает прелестной, подобной Фрейе... Но — как же Гуннар любит её! Пусть и не красавицу писаную. Может — даже именно за то, что она не красавица. И сейчас любит больше, чем всегда. Гуннхильд — самая красивая, самая лучшая для него, и она такая умная, скромная, умелая, и такая смелая да самоотверженная! Всегда думает о других, о семье и роде — больше, чем о себе да своей красоте. Даже хорошо слишком — именно то, что в ней нет этой самодовольной глупости прекрасных жён, на самом деле давно уже ТАК раздражающей Гуннара сына Гисли... Если память не обманывает его — именно её руки, даже не руки матери, так осторожно, искусно и не причиняя излишней боли перевязывали его пронзённую грудь с прорванным лёгким, именно её голос так заговаривал его, что вся боль вовсе уходила и он спокойно засыпал без тревожных видений и снов, и именно её глаза, огромные и глядящие необычайно твёрдо для девушки, вернули в его грудь мужество, терпение и надежду, когда он дрожал и чуть ли не плакал от неодолимого страха, ужаса и полной безысходности... Если это действительно ТАК — то Гуннхильд самая великая целительница из всех, кого успел повидать Гуннар сын Гисли за свою довольно долгую и щедрую на всякие раны и происшествия жизнь, а повидал Гуннар в жизни немало разных искусных целителей. Тогда лестно вдвойне, что она — его дочь. Гуннар ей СЛИШКОМ благодарен. СЛИШКОМ... Не знает теперь, как даже и расплатиться, да и надо ли... Она держала нить его Судьбы в своих руках, она знает теперь о нём почти что ВСЁ... Тринадцатилетнее существо, которое он всегда считал нежным, изысканным и слабым, едва ли твёрдо стоящим на земле в этой жизни и нуждающимся в отцовской любви и руководстве — вдруг помогло ему, даже и не спрашивая его, стало опорой ему в самый его тяжёлый и худой час. Оказалось сильнее, выносливее и храбрее — чем он сам, высоченный мощный муж, владеющий всеми видами оружия в обеих руках, презирающий и боль, и смерть, и любую слабость конунг викингов. Это Гуннхильд — СПАСЛА его. Буквально вынесла его на своих тоненьких девичьих плечиках из самой Вальгаллы, где Гуннар уже было поселился чуть ли не до самой Погибели Богов. А ясная и бесстрашная сила духа Гуннхильд — вступила в непримиримое единоборство за дыхание жизни Гуннара с той огромной и жуткой силой, которой сам Гуннар сын Гисли безотчётно боялся, хотя и поклонялся ей исступлённо всю свою жизнь, даря человеческие жертвы после победных сражений. Имя этой силе — сам Владыка Духа, снявший все свои маски и ложные имена, чей тёмно-синий ледяной безжалостный Глаз прозревает самоё беззвёздную Изначальную Бездну. В Нём — мощь Творения и Смерти, Начала и Конца. Он — Один! Гуннар, зачарованный Им чуть ли не с самого своего рождения, верит Ему и в Него, уважает, любит и боится Его — и Он тянул его в Вальгаллу своею нетленною рукою, пока Гуннар мучился в боли своих ран. Он брал Гуннара-конунга в своё воинство, Он угощал Гуннара рогом мёда Асгарда... Гуннар был уже согласен со своей погибелью, он смирился с тем, что его отныне больше не будет в мире живых — против воли Одина не очень-то и попрёшь, будь ты хоть сотни раз бесчувственным берсерком и владыкой всех воинств Мидгарда да золотых сокровищ... Только вот одна слишком знакомая Гуннару тощая девчонка не смирилась, не согласилась — да и попёрла против воли самого Одина, и правда оказалась за ней. Дочка — отстояла у Одина Гуннара сына Гисли. Неизвестно, ЧТО же она отдала Ему, Одноглазому Ужасному Владыке, взамен — но она явственно победила Его в поединке духа. Торжество победы над самим Иггом и Бёльверком, сулившим было Гуннару смерть и радость Вальгаллы — так и читалось в усталом лице Гуннхильд, Гуннар не мог никак тут ошибиться... такое чувство ему слишком знакомо. Радость — от свершения невыполнимого, того, на чём другие погорали и падали бездыханными, либо ломались. Счастье — от ШАГА... ВОПРЕКИ. Гуннар тоже — любил идти всегда, всему и всем вопреки. Потому — и понимал, и одобрял. И — уважал. Впервые за всю жизнь Гуннхильд, дочери его, уважал — и эту её черту, выдающую особый нрав и большую духовную силу, и самоё её. Теперь он — полновластно признаёт силу её духа и воли, уважает их в ней и считается с нею как с человеком сильным, равным ему, доблестному мужу и конунгу дружины.Викинги

На её месте, скорее всего — он поступил бы так же, так же бы выхаживал почти что смертельно раненного родича. Даже — несмотря на то, что куда лучше было бы добить беднягу одним резким безболезненным ударом меча насмерть, чтобы не мучался... несмотря на то, что Гуннар раньше порою так учил своих дружинников добивать неисцелимо раненных людей. Учил — да, как видно, не научил, ибо его самого подчинённые ему люди не добили по его собственному приказу. Ведь Гуннар на самом деле — терпеть не мог добивать раненых, даже врагов, считал такое работой нидинга...

* * *

Гуннар и сам бы поборолся, и на этот раз, с Одином да с Его законами и правилами — и за свою жизнь, и за жизнь своих воинов, всё бы коварство и вероломство Ему, Одноглазому Хитрецу, припомнил. Только — сил не осталось вовсе. Весь дух Одноглазый вынул из него у Врат Смерти, всего Гуннара вывернул наизнанку, замучил и выпотрошил живьём — да ещё и узор священной памяти о Вальгалле, где Гуннар был так свободен и счастлив, стёр с полотна его Судьбы почти что полностью...

Всё — довольно отвратно и невыносимо, муторно вокруг, и весь мир стал одной его бледной слабостью, сделавшей и тело его, и сам дух внутри груди зеленоватой жижей. Едва-едва он вынырнул сегодня из всей этой невыносимой трясины, душившей его и тянувшей в илистую чёрную бездну... Какая уж тут воля, какая сила, какая жажда переть вперёд всем вопреки? Воздуху глотнул и внутри не забулькало кровью — и на том спасибо, чего уж большего желать. И всё же — что-то неуёмное проснулось в нём, и проснулось вместе с Гуннхильд... Она только, дочь — пробудила в нём это НЕЧТО, дерзкое, сильное и прущее вперёд вопреки, ото сна. Или же — заново воскресила, прямо как и его самого, разрушенного, израненного, низложенного врагом. Возродила из пепла... либо — помогла ему возродиться из пепла погребального костра, которым он ТАК ЖАЖДАЛ стать от своего бессилия да полного отсутствия надежды в жизни. Или же — хранила Гуннхильд эту дерзкую и сильную волю в Гуннаре, пока он в страдании да в кромешном беспамятстве был, поддерживала жизнь этой воли, прямо как костёр в их домашнем очаге. в домеВсё сохранила, всё вскормила, всё по крупице вернула Гуннару, внушила да вдохнула прямо в него силу духа, волю, выдержку, мужество и веру в себя ВОПРЕКИ — и возродила его дух из пепла, из полного НИЧТО. Помогла Одину — возродить его. Помогла самому ему, Гуннару сыну Гисли — воспрянуть, воскреснуть, взлететь намного выше своего тяжкого опыта. Лишь она, Гуннхильд — удержала его, удержала в нём и силу, и волю, но не он сам. Сам он — мало на что годен сейчас...

Так мыслил Гуннар сын Гисли — возвращаясь к тому, что было, вспоминая, ощущая многое заново. Поражение в кровавой битве и жуткая боль раны, пронзившей его в самую грудь насквозь, обессилили его, тяжко придавили чуть ли не к самому дну морскому стопудовой тяжестью горя, полностью лишили воли, силы духа, храбрости, мужества и даже самого желания жить. Было не до чего — тем более, не до поединка с Иггом-Одином, который, будь на то Его воля да воля норн, размажет Гуннара по земле одним своим мизинцем. Дунет ветром своим — да и не станет на свете белом Гуннара сына Гисли. Лишь Гуннхильд его — верила и сражалась с Одином самим на пределе своих сил за него, и отстояла не только свою волю и правду, но здоровски помогла ему самому вернуть себе и мужество, и волю, такую сильную прежде, но сейчас ощутимо пошатнувшуюся и едва ли не ушедшую от него. Гуннхильд, верно — помогла ему, не ведая сама того, намного больше, чем надо. За это — он любит её больше, чем за всё остальное. И он на неё так долго, так серьёзно и благодарно смотрит...


Продолжение следует...

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: