ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 11.02.2018 в 11:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 609

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  

Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

 

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

 

Пролог

 

 1-8.  9-19.    20-26 .

 

 Глава 1

Часть 1.  Часть 2.  Часть 3Часть 4.  Часть 5Часть 6.  Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10.  Часть 11.

 

Глава 2.

Часть 1Часть 2Часть 3Часть 4Часть 5Часть 6Часть 7Часть 8Часть 9Часть 10Часть 11Часть 12, Часть 13Часть 14,



Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей

Девять дней и ночей

 

     Судьба Гуннара сына Гисли в мире живых ещё долго была под большим вопросом. Первые сутки после перевязки своих ран Гуннар спал хорошо и спокойно - видно, то сказывалась сильнейшая усталость после бессонных ночей и после злополучной битвы, в которой дружина его потерпела поражение, несмотря на то, что все они сражались отчаянно, с безупречною храбростью. Но потом, через день, к полудню раны дали о себе знать - особенно, рана в груди, наиболее серьёзная и болезненная. Как опасались и Хельга Синеокая, и сам раненый - в глубокой проникающей копьевой ране началось неминуемое воспаление. Гуннара стала терзать сильнейшая горячка.Викинги

     Сначала Гуннар тихо стонал сквозь сон - тогда Гуннхильд подходила к нему, ласково гладила его, успокаивала, прикладывала холодные примочки ко лбу, ставшему ко времени обеда совсем горячим от развивающегося в груди воспаления. Потом раненый проснулся, окинул их всех мучительным воспалённым взором и тихо попросил пить. Гуннара изнуряла тяжкая жажда - и от страшной потери крови, и от жестокого жара. Как он сам думал да боялся - началась серьёзная лихорадка, и его сильно корчило и било в ознобе, хотя тело на ощупь было горячее огня. Его напоили чистой водой - после он стиснул зубы, спрятал лицо в подушку и несколько раз тяжело, но почти беззвучно, всхлипнул, пытаясь перебороть боль. В горячке боль была на порядок сильнее и страшнее - чем в утомлённом теле, равнодушном и к жизни, и к смерти, полностью похолодевшем от потери крови, как то было раньше. Сейчас тело было явно более живым, чем прежде - и оно больше не могло встречать смертную боль бестрепетно и равнодушно. Раскалённое железо боли - резало и рвало всю грудь уже прямо по живому. Гуннару казалось, будто мясо внутри него визжит всеми волокнами под огненным лезвием безжалостной стали из подземных глубин, из горнила тролльских кузниц. Сталь подземная не остывала, вонзаясь прямо сквозь рёбра, пронзая левое лёгкое внутри - она становилась ещё более раскалённой, превращалась в кипящую жидкость, заставляющую всё лёгкое сжиматься и булькать то ли водой, то ли кровью, и потом раскалённая сталь вообще становилась остро жгущим огнём, красным-красным, нестерпимым. Огонь прожигал всего Гуннара - насквозь, до самой спины, но больнее всего было в самой глубине, внутри тела... Хуже всего было - что даже сознание надолго оставалось в нём при ТАКОЙ пытке немыслимой, дух не погружался полностью в тёмную глухую воду беспамятства и принимал всю боль тела в себя до отказа, выше горла. Вода ледяного моря, о которой всё время мечтал Гуннар и которую мыслил он своим спасением и избавлением от муки и боли - совершенно не могла потушить сжигающий Гуннара изнутри алый костёр.

 

* * *

     ...Боль всё душит и душит Гуннара. Как он ни сопротивляется, как ни напрягает свою волю, чтобы победить её, боль смертную, в бою, или прогнать прочь - боль всегда сильнее. Всемогущи её пальцы, ковыряющие в пронзённой груди - то огненно-жгущие, а то морозно-ледяные. Всегда - безжалостные и неумолимые, сжимающие Гуннара в тисках... Чувствуя, что боль не оставляет его, не подчиняется его воле, а только растёт и всё более и более изощрённо пытает его - Гуннар беспокойно зашевелился на постели, начал трогать руками свою перевязанную грудь. Наконец, испустив тяжёлый стон, он весь согнулся, сжался в постели в комок, лёжа на боку, немного подогнул колени к своей раненой груди и обхватил их руками - насколько это было возможно при его убийственной слабости сейчас. Голову свою он тщательно спрятал в подушку и под одеяло - всё дрожа и всхлипывая.

 

* * *

     Гуннхильд, сидящую у его ложа, это всё не на шутку пугало. Жутко - когда большого закалённого воина, такого, как Гуннар Гроза Кораблей, страдание одолевает полностью, заполняет и тело, и дух его собою до отказа, совершенно ничего не оставляя ему для преодоления муки. Ни силы, ни воли, ни надежды... Гуннхильд было и больно, и страшно, и немыслимо жалко смотреть - как чья-то смертоносная, злая и могущественная воля, явно связанная с Хель неназываемой, заставляет Гуннара метаться, стонать, бредить и корчиться на постели. То ли такое было точно с ним от боли, которую он уже никак не мог мужественно терпеть - то ли от озноба, от которого он всё никак не мог согреться, как ни сжимался в постели, как ни кутался в одеяла. Гуннхильд пыталась сдержать все его болезненные движения, чтобы от них кровотечение не возобновилось, и чтобы Гуннар не сорвал в тяжком страдании с себя повязки. Она накрыла его почти с головою тёплыми одеялами и шкурами, видя ледяную дрожь, волнообразно проходящую по всему его телу. Дочь хотела согреть его, как могла со своими силами, прочь отсюда отогнать эту злую волю из Хель, терзающую Гуннара - такую, что во много крат сильнее воли и ясного мужества Гуннара-конунга...Хель

     Когда она нежно прикоснулась к его спине, выглядывающей из-под шкур да одеял, и погладила, Гуннар прошептал, почти рыдая:

-Не прикасайся ко мне сейчас... пожалуйста... Мне больно.

-Я хочу помочь тебе... - едва слышно пробормотала Гуннхильд, снимая свою руку с его спины.

-Понимаю... Прости... - тяжело зашептал Гуннар, на очень трудном, прерывистом дыхании.

     Гуннхильд не понимала - как он вообще может говорить, когда мучится столь сильно и едва ли может дышать.

-Только не жалей меня... иначе я сам себя сейчас жалеть начну... - лихорадочно твердил Гуннар. - И расплачусь совсем! Я... не хочу того, дочь... Мне... сейчас никто и ничто не поможет... никто не пособит моей выдержке... чтобы боль мне сейчас вытерпеть хорошо, достойно было - только я сам... Я - один сейчас... наедине со своей болью... даже когда вы все рядом со мною... - и Гуннар с этими словами снова накрылся одеялом с головой, пряча лицо. - Я буду терпеть... ещё немного... ещё чуточку... я смогу... - сказал ещё он скорее самому себе, чем Гуннхильд. Сказал, словно уговаривая самого себя мужественно терпеть свою боль - и чувствуя, что ни тело, ни дух уже не слушаются его воли.

 

* * *

     К вечеру воспалённая рана уже жгла грудь Гуннара огнём. Конунг был полностью побеждён болью - когда Хельга на закате осмотрела его рану, смазала целебным бальзамом и снова перевязала, Гуннар, с закрытым ртом, сдержанно, но глубоко и тяжко, застонал, и слёзы так и брызнули из глаз. Он сильно стонал в муке на этот раз. Боль сломила его - и почти что полностью сломала. Даже сломанные рёбра и трудность дыхания пробитым лёгким не могли сделать болезненные стоны и вскрики его тише. Гуннар больше не мог терпеть свою муку безмолвно, жутко пересиливая самого себя. Гуннхильд видела, что он стеснялся своих стонов, до последнего подавлял их в себе - только страдание его было слишком жестоким к нему, безжалостным, совершенно лишённым хоть какого-то подобия милосердия. И стоны - временами вырывались из него с неведомой силой. Боль глубокой раны в грудь была значительно сильнее всей его воли - и на Гуннхильд это всё давило не меньше, чем на самого раненого. Её при этом всё ещё поражало то, что даже сейчас Гуннар терпел боль свою по возможности мужественно. Как он так мог - она вовсе не понимала. Здесь, верно - и сам бог, даже такой, как всемогущий Один, не выдержит ни мига!

     Затем Гуннар сын Гисли от боли и от общей тяжести своего состояния наконец-то полностью лишился чувств - и к ночи совсем погрузился в миры сонного бреда и потусторонних видений. Мука утихла ненадолго - наступило беспамятство, тьма да разговоры с божествами и существами из Иных Миров...

 

* * *

     Девять ночей и дней лежал Гуннар сын Гисли, пронзённый копьём насквозь, совершенно без памяти. Временами стонал надрывно, временами бредил. Временами - ругался в бреду совершенно жуткими бранными словами, в основном, на Олава сына Орма, вражеского конунга, или даже на самого великого конунга норвежских земель Харальда Прекрасноволосого, который, было дело, когда-то сильно насолил Гуннару. Гуннхильд ещё ни разу не слышала такой отборной жестокой брани, где ни одного слова приличного вообще не было. Но она не была ни изумлена, ни потрясена, ни пристыжена - она была согласна со всеми этими словами, сказанными лежащим в бреду при смерти Гуннаром. Её уже мало что могло теперь смутить или потрясти. Стала слишком скоро она - суровым бестрепетным существом, готовым ко всему. Таким, как отец, таким, как самые лучшие викинги отца. Гуннхильд Гуннарсдоттир ещё бы и не такие слова сказала о смертельных врагах отца, причинивших ему много зла, очень больно пронзивших грудь его копьём совсем рядом с сердцем. Дочь, неотлучно сидя у постели раненого отца, через несколько дней могла уже назвать поимённо всех ненавистных врагов Гуннара Грозы Кораблей - да обозвать каждого из них подходящими им непотребными словами и указать тот вид казни, которому хотел предать Гуннар каждого из них. Гуннар проклинал даже тех врагов, которые уже погибли, в основном, от его меча или копья - желал им провалиться в Хель поглубже, или чтобы Один однажды взял, да и изгнал их из Вальгаллы прочь, сделал бы их неприкаянными скитающимися драугами. И часто - проклинал Гуннар сын Гисли сам себя, возвращаясь к мучащим его воспоминаниям о крайне неудачной битве при Судрэйяр. Даже в муке и тьме кромешной - эта горькая память его не оставила. Твердил Гуннар сын Гисли, что он плохой воин, худой предводитель воинов, конунг мёртвой дружины, полёгшей костьми в бою из-за его досадных оплошностей, из-за его собственной трусости; что он достоин только самого худшего - кровавого орла на спине и бездны Хель...

 кровавый орёл

     Слушать такое Гуннхильд было просто ужасно. Она с трудом представляла себе, что же такое кровавый орёл. Лишь из некоторых песен о битвах викингов друг с другом, да недавно - от Эйнара Скальда, слыхала она о чём-то подобном. Но всё ж - не понимала до конца. Её сознание пока такое не вмещало. Но по тому, с каким надрывом и неподдельным ужасом в голосе говорил Гуннар о кровавом орле в бреду - осознавала, что это был какой-то кошмар. И у Гуннара был этот кошмар чересчур навязчивым...

     Эйнар Скальд говорил - казнь такая, чересчур мучительная. Или это всё же такой дух в виде орла, пьющий кровь - которому как раз и приносят кровавые человеческие жертвы с вырванными наружу лёгкими, чтобы его насытить и ублажить. Это, наверное, и есть - Орёл Хресвельг, Орёл Пожиратель Трупов, сторожащий Вальгринд, тяжёлые врата Вальгаллы, чтобы никто живой Туда не пришёл. Приносят ему, Хресвельгу, Кровавому Орлу, викинги в жертву - самых презренных и дурных людей, самых гадких врагов, достойных жестокой расправы и чёрной посмертной бездны... Напряжённое и почти что больное от кромешной усталости сознание Гуннхильд - делало Кровавого Орла именно жутким пугающим чудовищем. Через несколько дней Гуннхильд уже воочию представляла себе огромного орла с кроваво-красными крыльями, раскинутыми над самой спиной Гуннара - так на неё подействовали все слова его бреда. Когда это ужасное видение представало пред ней, она кидалась к ложу Гуннара и отгоняла красную жестокую птицу, питающуюся его кровью - и потом, вся дрожащая и перепуганная, крепко обнимала отца за шею и говорила, чтобы он не боялся своего кошмара, она прогнала Кровавого Орла прочь от него.

 

* * *

     Гуннхильд пыталась хоть как-то проникнуть в спутанное сознание своего отца, научиться управлять его снами и потусторонними видениями, чтобы помочь ему выйти из проглотившей его пропасти беспамятства - но не могла. Такое едва ли и самому сильному колдуну было сейчас подвластно - может, и сам Один даже не разобрался бы в беспорядочных обрывках слов Гуннара и в пугающих образах его видений. В разрозненных ошмётках угасающего сознания - которые Гуннхильд никак не могла собрать по крупицам...

     В себя Гуннар при этом вовсе не приходил, при смерти был. Он ещё всё время разговаривал с Одином - в самой Вальгалле, как думалось Гуннхильд. Видение Вальгаллы часто появлялось пред Гуннаром - и, если Гуннар бредил вслух об этом Ином Мире для павших в битве, это было чудовищно прекрасно. Это было просто самое лучшее, что озаряло его гаснущее сознание. Гуннхильд была этими речами в бреду заворожена - так, что сама мечтала бы Там, куда уходил Гуннар, очутиться. Но - и серьёзно встревожена. Ибо - если такие речи вырывались из Гуннара, то означало это, что его дух скорее Там, чем здесь, что он был слишком близок к смерти. Бабушка Хельга начинала причитать, а иногда - и плакать по ночам, тайно от всей семьи, коли такое слышала от сына, а слышать такое приходилось пока слишком часто. Деллинга - та вообще рыдала, не переставая, глядя на всё это. А один раз Гуннхильд увидела, как мать, сидя над Гуннаром, сжимает в своей руке маленький серебряный крестик, снятый с шеи - маленький такой крестик с нарисованной фигуркой человечка, то ли раскинувшего широко руки, то ли прибитого к какой-то доске...

 

Крест Белого Христа 

     Гуннхильд никогда раньше не интересовалась этим украшением - которое Деллинга очень ценила и никогда с шеи не снимала, даже если в баню шла мыться вместе со своими девочками. Крестик этот - не то, чем следует интересоваться, когда есть золотые и серебряные гривны на шею, разноцветные бусы, серьги, налобные обручи с узорами, кольца и запястья, которые можно разрубать надвое и щедро ими расплачиваться за ценные вещи или похвальные драпы Эйнара Скальда; или крупные круглые пряжки с вкраплёнными в них рунами, со змеями, кусающими свои хвосты или тщательно выгравированными большеглазыми хищными зверями. У Гуннара было много сокровищ - и своих, с Земель Норманнов, и завоёванных в викингских походах на разных других землях. Гуннхильд обожала - на них смотреть и трогать их своими руками, коли отец дозволял. Будет ли интересовать дочь конунга викингов какой-то маленький невзрачный крестик, да и из серебра-то не очень хорошего? Но Деллинга, похоже, слишком дорожила этим крестиком...

 крест найденный в Дании

     Наверное, это всё же какой-то предмет для магии - чужой магии с Земли Англов, где и родилась Деллинга дочь Деорнхельма, её мать. Вот - сидит Деллинга, делает этим крестиком какие-то знаки над бесчувственным Гуннаром да шепчет совершенно непонятные слова, которые Гуннхильд никогда раньше не слышала в Гуннарсхусе. Эти слова были - вроде бы, похожи на какую-то молитву. Деллинга слишком исступлённо шептала их, будто заклинала или кого-то из богов умоляла, аж со слезами на глазах - но что это за молитва, и в чём помогает некий бог со странным чужим именем Патер Ностер, Гуннхильд так и не поняла.

-Кто... это? - вдруг спросила Гуннхильд у Деллинги, увлечённо шептавшей такие слова, совершенно непонятные уху любого норманна: "Патер Ностер... эт филиус... эт спиритус санктус..."

-Что? - Деллинга наконец очнулась.

-Кто... на крестике твоём... таком маленьком, серебряном... которым ты сейчас колдовские знаки делала?

-Это - Иисус Животворящий... Иисус Христос, - тихо, с большим почтением в голосе ответила Деллинга. С таким уважением - Деллинга даже к Гуннару никогда не обращалась... и вообще ни к кому в доме, сколько помнила себя Гуннхильд Гуннарсдоттир. - Это - Патер Ностер... то есть Отец Наш!

-Иисус... какой?

-Иисус Христос, - ещё раз, уже громче, повторила Деллинга и прикоснулась рукой к своему крестику. - Животворящий - то есть дающий живот всему сущему!

-Странное имя... - задумчиво пробормотала Гуннхильд, ибо никогда в Гуннарсхусе ничего подобного не слыхала. Гуннар, отец её - ни разу не говорил ни о серебряных крестиках англов, ни о странном Иисусе Христосе, на крестиках этих изображённом. - Ты говоришь - отец он нам всем... Но как же этот... Иисус... может быть нам отцом - коли наш отец-прародитель Один, сидящий на Хлидскьяльве, Один-Всеотец?

-Иисус - отец людям всем... отец всем тварям живым, - прошептала Деллинга. - Это вам, отравленным тьмою язычества с рождения - того не понять...

-Тьмою... чего? - пролепетала Гуннхильд, вопросительно взглянув на Деллингу.

-Тьмою язычества - то есть вашей веры в Одина! - ответила Деллинга и крепче вцепилась в свой крестик. - Господи, святый небесный, упаси только! - это, слава Небу, Гуннхильд уже не услышала.

-Но разве... - лепетала Гуннхильд. - В нашей вере в Одина есть хоть какая-то тьма? Один - светлый Ас, и он всех нас сотворил из стволов древесных, дал нам разум, речь, дыхание жизни и краски лица.

-Вот тьма, Гуннхильд! - и Деллинга указала пальцем на разметавшегося Гуннара да на его кровавую повязку на груди. - Это ли не доказательство того, что Один - бог тьмы? С твоим отцом беда такая случилась, Один этот кровь его пьёт и разума его лишает - а ты и не усомнилась, что Один всего лишь бес тёмный, а не Бог живой!

Новинки литературы в нашем «Читальном зале»

-Один - живой Бог, да и нам дал жизнь! - упрямо тут проговорила Гуннхильд Гуннарсдоттир. - Один отца в Вальгаллу заберёт, если отец... не очнётся никогда - и подарит Один Всемогущий Гуннару сыну Гисли вечную жизнь, юность, пиры, битвы да веселье в своих небесных чертогах. Гуннар узрит - свет Асгарда, золото щитов Вальгаллы и сияние премудрого Отца Воинов, Конунга Конунгов! Я буду рада за отца, если Туда он попадёт - а уж он-то, я знаю, будет безмерно счастлив оказаться в Вальгалле! Я сама Там мечтаю оказаться - вместе с отцом, Там мы с Одином круто побеседуем, порадуемся Его небесной мудрости! - в Гуннхильд стала уже говорить запальчивость, она во что бы то ни стало решила доказать Деллинге, что Один и Его чертог Вальгаллы - самое лучшее, что есть во всех девяти мирах. И что никакой тьмы - отродясь не бывало ни в Одине, ни в Его детях, асах небесных, ни, тем более, в Вальгалле, состоящей из огня и света, освещённой солнечными лучами на золочёных щитах...

-Даже у дев и детей - в голове ужас такой... - прошептала испуганно Деллинга. - Мало того, что Гуннар меня постоянно этим бредом раньше изводил, ведь говорил-говорил, да и накликал на себя такое - так и в тебе тоже тот же голос говорит! - Деллинга тяжко вздохнула и отвернулась от Гуннхильд. - И никого ведь не жалко - ни себя, ни отца родного!!! Хоть и хороша ваша Вальгалла, слов нет - а всё ж смерть, через страх и боль ран надо пройти, прежде, чем войдёшь в вашу Вальгаллу! А просвещённый народ англов давно знает, что отец всем людям - Иисус Христос, сын Божий! Тот, кто дал людям жизнь вечную - приняв их злодеяния и прегрешения на себя. Он в боли помогает, в страдании смертном... там, где Один никакой точно не поможет... - ещё сказала Деллинга, поправляя на Гуннаре одеяло. - Иисус Белый Христос добрый к людям, утешает всех страждущих... кто бы ни обратился к нему в час беды!

-Сын Божий - то есть всё-таки сын Одина, это ты хотела сказать? Тогда его зовут не Иисус по-настоящему - а Бальдр Белый! Бальдр тоже утешает боль и помогает раненым, он ласков к каждому человеку и никто от него не ведал зла ни в Асгарде, ни в Альвахейме, ни в Мидгарде - но куда лучше поможет раненому Эйр-Целительница, и ещё Фрейя Золотая! А... Иисус - должно быть, другое имя Белого Бальдра, принятое на твоей Земле Англов! - сказала тут Гуннхильд.

-Не говори глупостей! - осекла её тут Деллинга, правда, не зло.

     Ведь, кроме Гуннара - никто из живущих в Гуннарсхусе да окрестностях НИ РАЗУ не проявил никакого интереса к Истинному Богу, Иисусу Христу. Дочка Гуннара хотя бы заинтересовалась - и на том спасибо в этой обители мрака да скрежета зубовного, на этих Землях Норманнов.

-Неразумное дитя... Как же тут все закоренели во мраке ложных верований! - пробормотала она ещё в сторону, так, что Гуннхильд почти не расслышала. - И Гуннар, несчастный ты мой - совсем пропала душа твоя в бездне языческой, в пропасти Сатаны да Вельзевула на твоей войне! Вот силы небесные и отступились от тебя, наказал-таки тебя Бог! - принялась причитать да плакать Деллинга, теперь и вовсе забыв, что Гуннхильд находится рядом и глядит на неё совершенно круглыми глазами. - Но... Боже мой... - рыдала Деллинга, её прорвало. - Как же... Твоё наказание... жестоко бывает! Это... слишком... слишком... жестоко - даже для такого мощного воина, как Гуннар, муж мой! Пожалуйста... сжалься над ним... прекрати его страдания... и верни из обители мрака, куда он идёт... Спаси душу бедную Гуннара, мужа моего - душу заблудившуюся, несчастную и грешную! Он, муж мой - есть надежда, ещё выйдет к Свету, найдёт путь к Тебе! - и Деллинга тут перешла на совсем уж невнятный шёпот, но Гуннхильд запомнила СОВЕРШЕННО ВСЕ СЛОВА, не поняв их никак. - Аве Мария Грация Плена Матер Деи! Бенедикта Ту Эст Ин Мулиэрибус Эт Бенедиктус Фруктус Вентрис Туи Йезус! Мизерере Ту Нобис Пеккаторибус! Нунк Эт Этерно! Амен.скандинавия девушка зима

     Разум у Гуннхильд совсем заклинило при всех последних словах Деллинги, сказанных шёпотом над Гуннаром - девушку словно молнией хорошенько вдарило по голове. Настолько необычными и не умещающимися в нормальной человеческой голове - были речения Деллинги! Ещё непонятные слова - Сатана, Вельзевул... Патер Ностер, Аве Мария... Кто это или что это? Судя по словам Деллинги - что-то крайне дурное, ужасное. Звучит - так уже страшно, слов нет! Что за звуки - чуждые уху любого говорящего? Либо Деллинга совсем рехнулась от страха за Гуннара и говорит безумие в ней - либо... колдует так, как никто и никогда из норманнов не колдовал. Не надо только допытываться до всего этого сейчас, мнилось Гуннхильд - и так голова от недосыпа не соображает, и... держаться надо от греха подальше, от колдовских речений непонятных, молотом Тора и священными рунами не осенённых!

     Спрашивать ещё - Гуннхильд теперь опасалась. А вдруг это и впрямь - страшная магия? Негоже спрашивать о таком - разум потеряешь, гнев богов светлых заслужишь, а до истины так и не докопаешься, ибо во всех этих смутных полубезумных речениях трудно найти хоть какое-то зерно истины. Нечего пытать Деллингу о чужих богах Земли Англов - там они в силе, пускай и помогают англам да Деллинге, жене из этого народа. А в Исландии и на других Землях Норманнов - есть лишь одни боги, Один, асы и ваны, власть их огромна и несомненна для смертных Срединного Мира. Эти боги - и помогут отцу в его боли, а не странный бог англов с непроизносимым именем...

     И больше Гуннхильд не спрашивала Деллингу ни о чём - было совсем недосуг. Так и не удалось досконально выяснить, кто же такой этот Патер Ностер животворящий, Иисус Христос - Гуннхильд вскоре даже забыла до поры до времени об этом существе. Только иногда повторяла про себя это имя - как нечто непонятное, чем-то похожее на совсем древние слова из родовых тул, смысла которых тоже никто из самых мудрых до конца не понимал. Гуннхильд любила непонятные слова - просто потому, что они непонятные, и этим странным сочетаниям звуков можно дать любое значение - потому и запоминала всё непонятное сразу же. Так в её разум и проникли - Патер Ностер, Иисус Христос, Сатана да Вельзевул, Аве Мария и ещё Мизерере Пеккаторибус, что совсем уж не ясно, что такое...в доме

     Верно, это было точно какое-то колдовство англов, народа матери - которым Деллинга хотела помочь умирающему мужу. Раз это так, раз Деллинга молится этому непонятному богу, Патеру Ностеру... то бишь Иисусу Христосу, ради спасения жизни отца - то пускай молится, во имя спасения и такое можно. Может - и поможет чем, если этот Патер Ностер не вредина совершенная типа подлого Локи и тёмной Хель, дочери Локи. Вообще - все средства хороши, когда смерть так близко подступила к Гуннару сыну Гисли, которого Гуннхильд ни за что не хотела терять. Не хотела даже - отпускать в прекрасную золотую Вальгаллу, где точно уж всё лучше, чем здесь.

 

* * *

     Потом же, ночи через три после этого странного обряда с серебряным крестиком - Гуннхильд и вовсе позабыла обо всём. И непонятную молитву богу Патеру Ностеру, и даже о самом этом крестике матери - ибо был он незаметен и непригляден. Тревога за жизнь Гуннара и Торбьёрна - вообще напрочь вытеснила из сознания Гуннхильд Гуннарсдоттир всё ненужное и несущественное. Что странного, думала Гуннхильд, если и Деллинга решила вспомнить своё английское колдовство - когда в эти дни, пока Гуннар без памяти лежал, в дом вообще приходило слишком много разных колдунов, и каждый из них колдовал над раненым Гуннаром по-своему, взывал к своим асам и ванам - покровителям и помощникам. Это хорошо. Лишнее колдовство и лишние молитвы в таком серьёзном случае не повредят - с Гуннхильд тут и Хельга, мать Гуннара, неустанно охранявшая эти дни его покой и здравие, была полностью согласна. Гуннар так болен - что только колдовство и поможет, на человеческие умения надежды тут мало. Нужна помощь свыше, от богов и богинь, асов, ванов, дис и альвов - они-то и вытащат Гуннара с пути в Вальгаллу, на который он ступил по злой воле Одина, так и жаждущего забрать конунга к себе...

     

Продолжение следует...

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: