ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 4.02.2018 в 10:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 758

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  

Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

 

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

 

Пролог

 

 1-8.  9-19.    20-26 .

 

 Глава 1

Часть 1.  Часть 2.  Часть 3Часть 4.  Часть 5Часть 6.  Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10.  Часть 11.

 

Глава 2.

Часть 1Часть 2Часть 3Часть 4Часть 5Часть 6Часть 7Часть 8Часть 9Часть 10Часть 11Часть 12, Часть 13

 

 

 

Страстно верил Гуннар в то, что говорили колдуны и годи в капище во время жертвоприношений, верил и в то, что говорили приходящие к Гисли Длинному Носу на пиры конунги и хёвдинги норвежских викингов о Вальгалле, заставляя своих людей храбро идти в бой. Не только верил — но и хотел проверить на собственном опыте. Крайняя наивность соседствовала в Гуннаре с неуёмной жаждой познания, с любопытством, которое мать считала просто погибельным, а отец — дурацким. ВальгаллаГуннар мог пойти на смерть лишь для того, чтобы удовлетворить свою нездоровую, как считал Гисли, любознательность. В Гуннаре с детства самого был какой-то непонятный болезненный страх смерти — соседствующий с неумеренным влечением к ней, даже с жаждой умереть поскорее, чтобы только не бояться больше и чтобы узнать, что Там, после смерти: правда ли то, что говорят о посмертном существовании другие люди... Гисли, по всем этим причинам, конечно, не мог отпустить сына в рискованный поход, пока не станет он зрелым и пока не пропадут в его нраве слишком опасные черты. Хельга тут хорошо понимала своего мужа. Ведь крайняя неосторожность и самонадеянность погубила отца Гисли, конунга Гуннара Одноглазого Берсерка, слишком рано — и Гисли даже не узнал и не запомнил своего отца...

* * *
Но однажды сам Гуннар сын Гисли сбежал из дома с оружием отца, привлечённый блеском славы конунга Рагнара Лодброга, родича её, матери Гуннара; сбежал, Хельга чуяла, во многом от беспощадной строгости своего отца и его жёсткой руки. Гуннар сказал через два года, вернувшись из своего первого, во многом сурового и тяжёлого для него, викингского похода — что воинская жизнь показалась ему более радостной, свободной и лёгкой, чем жизнь дома под пятой отца. Гисли, конечно, счастлив тогда был, что Гуннар тряпкой не оказался, стал-таки воином да ещё заслужил уважение самого конунга Рагнара Лодброга — но первым делом не похвалил сына за проявленную в первом бою храбрость и завоёванные в викинге сокровища, а наказал за самоволие и побег из-под власти отца в несовершеннолетних годах, да ещё за бесстыдное враньё конунгу Рагнару о своём возрасте. Гисли умел пресекать любой непорядок, даже, казалось бы, такой похвальный, искоренять до основания любое непочтение и своеволие. Так Гисли вымещал на сыне, Хельге тогда показалось, свою злость на то, что Гуннар, исчезнув из дома без следа на два года, заставил их всех основательно переволноваться за его жизнь и здоровье. Суровость Гисли к сыну возмутила даже доблестного конунга Рагнара Лодброга — тот заступился за мальчишку, сказал, что никакого прегрешения со стороны Гуннара не видит. Ведь Гуннар сын Гисли оказался хорошим храбрым воином, достойным его дружинником, и негоже было ему дома оставаться при таких воинских способностях. А к вранью Гуннара Гисласона о возрасте Рагнар Лодброг вообще отнёсся со смехом — сказал, конечно, что лишь от Гисли впервые слышит об истинных летах Гуннара Гисласона и что не взял бы в поход Гуннара, зная, что тому всего пятнадцать зим от роду. Но Гуннар был тогда таким убедительным, да ещё таким рослым, смелым и сильным для своего возраста, что Рагнар-конунг просто не смог бы отказать ему. По мнению Рагнара Лодброга, столь большая отвага и такое отчаянное рвение к судьбе викинга в чрезмерно юном возрасте Гуннара достойны были огромного уважения и преклонения, а не ремня по заднице. ВикингиДа и где это видано, чтобы храброго викинга, сражавшегося с полчищами врагов мечом в своей руке, били ремнём, словно недомерка какого или раба! Хельга Синеокая на этот раз была полностью согласна с доблестным предводителем датских викингов, нашедшим ключ к сердцу её сына много лучше, чем родной отец со своим ремнём. Мать уважала первый взрослый выбор Гуннара, каким бы он ни был — даже если он серьёзно расходился с её личными мечтами о судьбе сына — и потребовала от мужа уважения к так рано повзрослевшему отпрыску, запретила отныне бить его ремнём и палкой по спине и по тому, что ниже спины. Тут муж впервые с нею согласился — раньше Хельга, за некоторыми исключениями, когда дело касалось вопроса жизни и смерти, никак не могла влиять на своего мужа. Гисли всегда ставил жену намного ниже себя и требовал от неё беспрекословного подчинения.

* * *
Гисли, видя, как она постепенно делает из сына домашнего мальчика, часто и на неё руку поднимал — но она всё терпела молча и продолжала относиться к сыну слишком нежно, ведь мальчик только от неё одной всегда видел хорошее отношение и чувствовал добрую ласку. Гисли Хельга, конечно же, боялась — но считала, что не будет нарушением порядка, если женщина-мать с трепетной любовью относится к своему единственному сыну, ведь жёны и матери всегда должны быть добрыми и нежными, смягчать суровые сердца викингов. Вероятно, всё же забаловала она своего мальчишку — вот Гуннар и вырос таким своевольным и много о себе понимающим, порядок не ценящим. Надо было суровее быть, мужа больше слушаться и не позволять себе никаких нежностей с сыном. Но сердце разрывалось, когда Хельга видела своего мальчика избитым и израненным, тихо плачущим от боли возле неё — при отце он плакать не смел — и ластящимся к ней с жалобами на отца, на Гисли сына Гуннара...

* * *
Что ни говори — Гисли держал своей суровостью всех их в кулаке, внушал Гуннару страх и почтение, воспитал из сына воина, а не тряпку. Закон и порядок ничто нарушить не могло в роду Гисли Длинного Носа — даже растущая с годами сокрушительная и своевольная сила Гуннара сына Гисли. Но стоило старому Гисли умереть, как Гуннар с какой-то запредельной радостью начал непреклонно разрушать весь почтенный уклад их семьи и насаждать то своё, что считал справедливым и правильным. И порядка в семье не стало — а Гуннар радуется... потому, что с семьёй своей обычно проводит всего лишь одну половину годового круга, вечно занятый совершенно дикими военными предприятиями на свой страх и риск. Не приходится Гуннару расхлёбывать все последствия непорядка в семейном укладе... викинг у моряИ даже рабов своих домашних Гуннар сын Гисли совсем распустил — некоторым рабам позволяет больше, чем своим детям и своим воинам!.. Говорит с рабами, как с равными себе — где ж это слыхано такое? Вот и прохлаждаются рабы от безделья, путаются под ногами домашних и обедают за общими столами с семьёй конунга — да ещё попробуй не уважь их в беседе, по шее от Гуннара сына Гисли получишь!

* * *
...Хельга совсем призадумалась и загрустила, вглядевшись в уставшее и такое болезненное лицо своего сына. Конечно, она любила его больше жизни — но в Гуннаре столько непорядка было, в самом его разуме... что нельзя было часто воздержаться от того, чтобы отругать его по всей строгости, отчитать хорошенько, как мальчишку. Она сейчас и за рану эту отчитала бы его — если б не было сыну так худо, если б не был он сейчас так близок к смерти. Как дитя ведёт себя, жизнь не ценит, головой мало думает — всё больше руками своими с грозным оружием! Будет если здоров после всего этого ужаса полуночного — обязательно Хельга выговорит своему ненаглядному Гуннару сыну Гисли, что он так заставил всех их поволноваться за себя, попав прямо под копьё своего закадычного врага, Олава сына Орма! Да ещё сквернословие Гуннхильд Гуннарсдоттир и Эйнара Скальда Хельга точно Гуннару потом припомнит, если тот оживёт — или их самих лично, скальда этого вместе со своей внучкой, пристыдит, если Гуннар умрёт. И ведь где же сквернословила эта дерзкая молодёжь — у ложа смертельно раненного, у постели отца и конунга, старшего друга и побратима по Вальгалле! Ничего святого ведь! К тому же ещё, и сам этот смертельно раненный явно смаковал все дурные слова и побуждал сидящих возле него к сквернословию своим собственным примером. Ни к жизни, ни к смерти уважения никакого нет — ни к себе, ни к людям! Должно же быть приличие хоть какое-то в жизни...

Или Гуннар для матери навсегда остался мальчишкой — что она видит в нём одни мальчишеские и незрелые черты, несмотря на суровые его мужские лета... Или он на самом деле остался мальчишкой в душе — в детстве не доиграл, видно. Отец завоспитывал его своими ремнями и палками так, что Гуннар играть не успевал с ребятами — да зачастую и не хотел, ходя неделями в дурном настроении после обид и наказаний отца. Вот и лезет из него всё это мальчишество наружу — часто в виде войн или смертных поединков с вполне приличными людьми по дурацким поводам, непристойных шуток и сквернословия — в столь суровом и серьёзном возрасте. Тридцать пять зим от роду — это уже не детство, и даже не юность...

* * *
В Дании, где Хельга родилась и выросла, дружинники конунгов, например, не могли и слова поперёк сказать главным, тем более, не могли ругательствами из нидов сыпать, как вечная мельница Гротти — золотом. А при Гуннаре-конунге — болтают дружинники, что хотят, пьют много и песни громко орут, сколько влезет. Никаких правил, никакого подчинения, никакого приличия! Гуннар часто забывает всем говорить, что он — конунг и властелин, ему нравится быть одним из них, а не возвышаться. «Я и так возвышаюсь над ними, это очевидно — зачем же ещё напоминать моим людям об этом?» — недоумённо и в то же время насмешливо спрашивал Гуннар сын Гисли, таким вопросом отвечая на вопрос Хельги, почему он не держит себя так, как подобает ему по высоте своего рождения. «Если кто-то будет вести войну лучше меня — я сделаю этого человека конунгом в моей дружине, а сам стану его рядовым воином!» — ещё говорил Гуннар сын Гисли, и тогда Хельга понимала, что старые законы безнадёжно прогнивают и рушатся. Гуннар ценил людей не по праву рождения, издревле установленному конунгом Ригом — а по их нраву, по разуму и способностям! Часто — вообще из соображения: нравится — не нравится... Гуннар, конечно, тщательно отбирал людей себе в дружину, трудно сходился с людьми вообще для дружбы или приятельских отношений — непросто было ему понравиться, надо было это заслужить. Но, если уж кто вдруг понравился конунгу Гуннару — не смотрел он на высоту или низость рождения этого человека, приближал к себе и возвышал до уровня себя. Надо признать, однако — все эти люди оправдывали доверие и любовь Гуннара, многие из них беззаветно гибли за своего конунга. Своё мнение Гуннар всегда ставил выше мнения других людей — даже выше справедливого мнения большинства на тинге, а зачастую и выше Закона, стоящего над богами и людьми; из-за этого и ссорился с другими, и сражался он намного чаще, чем другие конунги и викинги. Он бы и раба сделал конунгом, если б раб толковый попался... что маловероятно, правда — ибо у раба всегда душонка труслива, рука жадна до воровства денег и вещей, раб некрасив и никогда не научится приятному обхождению на пирах, малых сходках и больших тингах.Викинги

Хельга полагала, что такое обращение с людьми у Гуннара было первоначально по молодости, по глупости и неопытности, и что это израстёт в нём с годами. Но прошли годы, Гуннар стал зрелым опытным мужем, много где побывавшим — и не только не изросло это дурацкое заблуждение, а стократно усилилось. Ещё больше зрелый муж Гуннар Гисласон в этом заблуждении упорствовал! Теперь уже и его накопленный личный опыт — доказывал правильность его воззрений на жизнь и отношения между людьми. И теперь у него гораздо больше власти стало вершить тот порядок, который ОН считал справедливым — первым делом, например, Гуннар освободил рабов совсем недавно, и дал им земли и хутор целый в придачу, ходил к ним как друг и товарищ, а не как хозяин их земель, взымающий с них дань! Понятно, что рабы бывшие целовали ему руки и ноги после такого, клялись в преданности большей, чем просто рабская — но зачем ТАК надо было поступать, преступать законы Рига и самого Одина, чтобы расположить рабов к себе? Есть и другие, более проверенные средства — без перемены участи раба в обществе на какую-то иную участь... Непонятно такое Хельге было весьма — или она уже стара становится, не видит, как древние законы забываются, а на смену им приходят новые; не понимает старуха-мать веяния времени, жизни молодёжи!

Но всё-таки Гуннар, пусть и поступает по-новому, может, и справедливо — ведь ничего ж дурного не последовало от всех его странных причуд — перебарщивает постоянно. Гуннару надо обязательно сделать вызов, чтобы всем известно стало — и асам, и альвам, и людям — чтобы всё было громко и возмутительно открыто! Если ломать старое надо ему — то до основания и с оглушительным треском, ничего не принимать хорошего из того, что было, и что кажется ему... мёртвым, отжившим своё. Тем более, разрушив что-то в один миг, Гуннар с огромнейшим трудом долго выстраивал нечто новое, нечто своё. Разрушать и убивать у него, к глубокому сожалению старой Хельги, получалось всегда лучше, чем строить, создавать, дарить жизнь... У него была просто какая-то жуткая жажда уничтожения — она стократно увеличивала его жестокость, и так более сильную, чем у других викингов. Если кого-то Гуннар объявлял своим врагом — можно было считать, что дни того человека уже сочтены. Гуннар отнимет у врага не только жизнь, но и всё, что врагу было дорого — и уничтожит с превеликой радостью, растопчет и выжжет дотла, ибо будет считать всё это огромным злом и мертвечиной, падалью. И хорошо, если просто убьёт и изничтожит на корню — а то ещё задумает овладеть духом врага, подчинить его себе полностью, перед тем, как уничтожит, будет мучить и издеваться настолько изощрённо, что редкий викинг вообще на такое способен.

Что-то менять ему вечно надо — неспокойно и нехорошо ему так жить, как все нормальные люди, по установленным навек приличным правилам, оправдавшим свою строгость. Ну, ладно это, это ещё не столь очевидно — хотя многие бонды в Исландии постоянно Гуннару сыну Гисли косточки перемывают за новую блажь, освобождение рабов, считают мужем взбалмошным и переменчивым, у кого явно не все дома... Вот дружинников Гуннар-конунг распустил так, что каждый из них себя лично конунгом считает, не просто равным конунгу по жребию попасть в Вальгаллу после гибели в бою — вот эта блажь куда хуже! «Я посылаю людей на смерть — и я сам иду на смерть, иначе и быть не может. Мы тут все равны, в Вальгалле мы будем братья! Так зачем же унижать людей неровным обхождением ещё при жизни? Когда, может быть, жить совсем недолго осталось, и впереди — Вальгалла? Пусть узнают человеческое отношение к себе, пока они ещё на тверди земной — тем более, по храбрости своей часто они достойны больших почестей, чем любой конунг в Мидгарде!» — объяснял Гуннар сын Гисли такую свою причуду, делать людей подчинённых равными себе, своими друзьями и побратимами до самой Погибели Богов. Ещё... смешно представить просто — конунг часто боялся... обидеть людей неровным обхождением! Тех людей — которые должны подчиняться ему беспрекословно и подмётки ему лизать, должны умирать за одно движение его руки, если Долг велит.Мидгард

Хельга только тяжело вздыхала, видя нравы Гуннара и его дружинников — Гуннар ведь явно насмехался над всеми высокими законами древности, часто говорил, что это уже не нужно, что жизнь не оправдывает законов древних героев! А уж сквернословят все они, и Гуннар, и воины — что надо, и по матушке, и по батюшке любого пошлют, не задумаются! Хельга запомнила на всю жизнь, как Гуннар однажды отчитывал своих воинов за беззаконную жестокость в походе, мучительство людей, неоправданный грабёж и при этом за трусость — ни одного слова приличного, подобающего конунгу, не было изречено, да ещё по лицу хорошо отдубасил Гуннар сразу пятерых своих воинов, так, что те зубы выбитые с кровью сплёвывали, шатаясь. Это за то, что они каких-то монахов поубивали, грабя англов — и ведь это не было нарушением закона викингов! На чужой земле можно и грабить, и убивать, как угодно — чужие люди не норманны. Законы Одина на них не распространяются, они, вроде, и не люди — так, рабы, полулюди, чужаки. Всё равно как йотуны или тролли. Это сам Гуннар тогда нарушил закон, избив своих людей — среди которых и знатные были, из родов хёвдингов и ярлов Земель Норманнов! Гуннар мог и убить своих, если считал их деяния подлыми и мерзостными — это на чужой-то земле, с чужими людьми! «Я конунг — что хочу, то и делаю, и законы меняю тоже! Почему конунгу Харальду Прекрасноволосому можно, а мне — нельзя? Тоже вот — возьму и поменяю Закон, как мне удобнее! — любил говорить Гуннар Гроза Кораблей, гордо встряхивая густыми кудрями своих золотых волос. — Если закон нечестный и плохой, его надобно менять в лучшую сторону!» И менял чужие законы, и не считался с теми законами, которые ставят границы его вседозволенности, и ему повелевают, как вести себя подобает. Как дитя неразумное — думалось Хельге Синеокой. А ведь сын — один из мужей, знающих прекрасные обычаи истинно великих конунгов земель Мидгарда, хорошо воспитанных и прекрасных на лицо...

Но иногда Хельге даже нравилась такая его непокорность, часто граничащая с откровенным вызовом богам и людям и даже просто с наглым хулиганством. Нравилось ей и его неуважение к некоторым законам — всё-таки бесился он от того, что слишком много скуки да подлости иногда в Мидгарде люди горазды разводить. Законы Гуннар не уважал именно такие, которые давно бы убрать надо — просто законоговорители и годи талдычат их, не имея других... И часто неуважение к несправедливым, по мнению Гуннара, законам рождалось не из одной его наглой дерзости — а из какой-то заоблачной жажды справедливости, такой, на какую асы и Один, владыка их, никогда не были и не будут способны, до самого Рагнарёка. Вот за эту жажду справедливости и честность и любила мать своего сына так самозабвенно... Насчёт множества несправедливостей в населённом людьми мире давно уже сама так же думала, как и её сын — но только про себя, людям не осмеливалась говорить в беседе или на тинге. Думала — правила незыблемы и всё равно не изменятся, что бы ни считала Хельга дочь Хьёрварда. А Гуннар, сын её — храбро менял их, даже не осознавая в полной мере их незыблемость и прочность. Всё равно ему было, что подумают другие на тинге, как отнесутся — а угрозы, даже смертью и беззаконием, Гуннар вообще никак не воспринимал и, уж тем более, не боялся. Он готов был с мечом в руке сражаться за свой Закон, который его совесть подсказывала ему — и пасть, и пойти в Вальгаллу, но не остановиться и не подчиниться общему Закону, накатанному за много зим и лет людских жизней на просторах прочно огороженного Мидгарда. Общему Закону — который бывает несправедлив, и довольно часто...

* * *
Вот и теперь... Получил Гуннар рану смертную явно за свои мысли о законах, правилах и справедливости на тверди земной — не просто из-за земель и богатств, которых у Гуннара сына Гисли было навалом и к которым он был на самом деле глубоко равнодушен. Хельга знала, что в викингские походы сын её ходил не столько за богатствами, славой и подвигами — сколько за восстановлением утерянной справедливости, за исполнением долга мести, даже просто ради того, чтобы проверить... своё мужество и умение рисковать всем, вплоть до жизни; а иногда же — просто ради забавы! Было здесь и ещё одно, тайное, соображение. Гуннар служил Одину, убивая людей на войне, принося их в жертву — и сам мечтал, чтобы его принесли в жертву так же, как он приносит других. Он жаждал... умереть, перейти в Вальгаллу с радостью — тогда бы он стал уверен окончательно в том, что Одину он хорошо послужил, заклал самого себя во имя Бёльверка, Одноглазого Аса, Повелителя Вальгаллы. Один Гуннар об этом ни одной живой душе не говорил — но мать и некоторые близкие друзья всё равно догадывались. Ведь Гуннар иногда рисковал так, что это был не просто риск своей жизнью, чтобы геройство своё показать — это было испытание смерти, придёт ли, или нет! Это просто была игра со смертью на равных, поединок с самым сильным и жестоким противником для всего живого. Гуннар мог подставить себя под копьё или меч врага с чистой совестью, не сожалея о себе ни капли, не представляя грядущего горя своей семьи, не думая о живых и о жизни — либо чтобы проверить себя на мужество и стойкость тела и духа полученной раной, либо чтобы испытать свою судьбу и смерть, испытать себя самою смертью. Мать думала — это всё от былой избалованности, и потом, вдруг — резкого прекращения удобства и счастья. Гуннару просто счастья перестало хватать в жизни — вот он и стал искать его в смерти, и чем больше ему зим и лет, тем больше в нём этого безрассудства, этого глупого, но такого осознанного и последовательного, влечения к смерти, к погибели. Будто он всё время хочет сбросить с себя вместе с жизнью и число прожитых зим и лет да продуманных в голове печальных мыслей, тяготящих его столь сильно.

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: