ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 21.01.2018 в 10:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 904

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  

Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

 

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

 

Пролог

 

 1-8.  9-19.    20-26 .

 

 Глава 1

Часть 1.  Часть 2.  Часть 3Часть 4.  Часть 5Часть 6.  Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10.  Часть 11.

 

Глава 2.

Часть 1Часть 2Часть 3Часть 4Часть 5Часть 6Часть 7Часть 8, Часть 9, Часть 10, Часть 11

 

 


* * *
Однажды мать тихо подкралась к нему в то время, когда чёрная тоска снедала его — страшно боясь, что сейчас он может запросто её убить. Спросила — что именно так тяготит его. Гуннар долго молчал, словно возвращаясь из какого-то нездешнего мира, а потом всё-таки ответил ей: «Я больше всего сожалею, что не пал в этой битве — а смерть принёс многим». Она спросила его тогда ещё раз: «Тебе так жаль убитых тобою в бою?» — «Нет, не жаль, — ответил он. — Жаль, что меня не убили. Я должен был пасть — как и они. Это — было бы справедливо. Я бы вконец отмучался... лишился бы этой дурацкой жизни... где я пленник Судьбы... и где всё идёт по кругу — пиры, битвы, битвы, пиры, бабы, семья, старость и смерть... Ничего ведь не меняется никогда... и всё плохо! В Вальгалле — лучше. Там — хотя бы со Всеотцом побеседую... Здесь же — люди глупы. Лишь пить на пирах да драться умеют! На тингах чушь одну болтают и распри свои разбирают до бесконечности — будто бы ничего больше на свете и нет, кроме их мелочных личных интересов и этих распрь! И справедливости на тинге и на суде — НЕТ!!! Я... как в тисках здесь — мне не с кем здесь говорить, а думаю я много... так, что голова просто болит смертно, так распирает её!.. Нельзя... воину ТАК МНОГО думать... Вот задумаюсь в бою, пропущу удар — и попаду в Вальгаллу, решу так... сразу всё!!!»Викинги

Гуннар тогда страшно расхохотался, от чего с Хельгой чуть удар на месте не случился:

 Лучше смерть и радость Вальгаллы — чем долгий плен здесь, на тверди земной... и страх... смерти. В Вальгалле ведь страха смерти нет — как нет и самой смерти! Там — свет и справедливость для верных сынов Всеотца, для тех, кто храбро сражался и не щадил себя! И Там — нет этой тягостной несвободы... как здесь... когда хочешь что-то изменить, чтобы всё было лучше, светлее, справедливее, но — не можешь, ибо всё здесь... только по воле Судьбы. Твоя же человеческая воля — не значит... совершенно ничего!

* * *
Каков же был надлом от всей этой жизни в душе её сына — часто думала Хельга за нескончаемой пряжей или у колыбелей внуков — что он искал смерть как избавление от долгих мук собственной совести, как лекарство от печали и душевной болезни, данной ему Одином вместе с великими способностями воина и большого вождя воинов, с даром скальда и жреца...

При этом Гуннар на самом деле не желал, да и просто уже не мог, изменить столь очевидно тяготящий его уклад жизни — и даже находил во всём этом свою радость. Тяжело ему было быть викингом — всё-таки он втайне сильно жалел всех, павших от его руки. Что бы ни говорил, как бы ни стремился вырубить врождённую мягкость сердца и жалость в себе на корню. Оттого и мысли, и сны были у него столь страшные... Но, при всей этой тяжести — отрадно было ему быть воином, и был он странно доволен этой избранной раз и навсегда судьбой, этим пленом для его духа, как он не раз выражался при Хельге. Чем тяжелее и хуже ему было, чем ближе к погибели он стоял — тем более радостная и даже какая-то торжествующая улыбка украшала лицо Гуннара сына Гисли. Ему словно нравилось ломать себя с помощью своей очень сильной для смертного воли, данной ему Одином скорее для жребия жреца или великого скальда, чем воина-берсерка, каким он стал сам. С какой-то неистовой радостью разом он превратил свой творческий и исполненный искренней веры одинический порыв — в безумный и жестокий берсерксганг в сражении, одно разрушение только и несущий.Berserk Берсерк

Во многом, сломавшем ему судьбу, именно Гуннар и повинен — сам однажды избрал мрачный лик своего Божества, дарящий все, возможные для воина, беды, смерть и тёмное безумие. А может, и норны нехорошие были замешаны здесь тоже — говорили раньше, да и сейчас говорят многие прорицатели и годи, что в Гуннаре сыне Гисли от рождения заложено нечто, несущее ему несчастье, и что виновны в этом нехорошие норны, успевшие взглянуть на него при рождении. Норны — норнами, Судьба — Судьбой. Но всё же — решающим был именно выбор самого Гуннара. Он не захотел избегнуть своей тяжкой судьбы — даже зная о ней в самой глубине души с юных лет. Не захотел искоренить в себе своё несчастье, вырвать его, словно сорняк на поле — а пожелал... изучить его, разобраться в нём и жить с этим до самой погибели, просто даже идти несчастью своему навстречу. Мало кто из детей человеческих шёл на такое — разве что величайшие герои из смертных, Сигурд Убийца Фафнира и Гуннар с Хёгни, сыны Гьюки. Гуннар, видно, осознанно или просто не отдавая себе в том отчёта, подражал им — воспитанный на древних песнях о них, восхищённый ими до ужаса. И очевидно не справлялся со своей судьбой, идя ей навстречу так, как герои великие — порою и мужества в сердце ему даже не хватало для этого, и воля подводила Гуннара. Мать всё это видела отлично — ведь знала его чуть ли не лучше, чем он сам; для неё было очевидно даже всё то, что сам он никак не ощущал в себе. Как бы ни был скрытен от рождения Гуннар сын Гисли, как бы ни старался — подавить все свои потаённые страхи и печали, стереть с лица невыплаканные слёзы и укрыться за непроницаемой маской даже от самых любимых людей, кому он доверял. В битве — он не чувствовал страха никогда. Был настолько беспечным и презирающим опасность, что мог сражаться без щита и без единого доспеха на теле — а дома, в кругу родичей, любимых и друзей, в обычной каждодневной жизни, которая и не требует такого исключительного напряжения воли, как битва, и, уж тем более, не требует доспехов, Гуннар скрывал свою душу за прочным щитом своей почти неснимаемой маски. Вернее — многих масок, которые он мастерски менял, почти что уподобляясь своему Богу-покровителю, Гримниру-Одину. В душе было тщательно скрываемое — несчастье. Состоящее из страха, печали, тоски, сильной мнительности, неверия в себя и свою удачу, боли и невероятной чуткости ко всему плохому, безобразному и несправедливому — лишь увеличивающей всё это крайне болезненное восприятие жизни душой Гуннара. Хотя и не сдавался Гуннар сын Гисли, и никак не признавался — что часто сил ему просто не хватает на героизм идти навстречу своей несчастливой судьбе, жить с этим до самого своего конца. Нравилось Гуннару безумно — изничтожать в себе всё душевное и мягкое, чтобы волю, мужество и героизм взрастить. Любил он убивать без пощады в себе то, что считал негодной для мужа слабостью — а что мать его в самой глубине своей души, никому ничего не говоря, признавала особыми его достоинствами, столь редкими в мужчине. И нравилось Гуннару терзать и мучить — и себя, и других, тех, кто окружает его, кого он любит сердцем и кому сам он особенно дорог.viking garden

Разлад в его душе отражался и на всём его окружении, язвой проникал в самых близких и любимых людей — и часто просто отталкивал многих от Гуннара сына Гисли. Ибо никто из нормальных человеческих существ не хотел добровольно попасть под меч его несчастливой судьбы с ним заодно, мучиться в жизни с ним вместе и воспринимать, благодаря беседам с ним, лишь печальную и самую неприглядную сторону жизни.

Гуннар всегда шёл ВОПРЕКИ — и всесильной Судьбе, и законам, как человеческим, так и божеским, и разуму, и мнению как дальних, так и немногочисленных самых близких, людей. Мать ещё в детские его годы говаривала, что людям, таким, как он, лучше не быть воинами — а он стал именно воином, супротив так ясно высказанной ею не раз воли, которую он весьма ценил и уважал на самом деле. Видно, Гуннар считал, что хоть что-то меняет сам в своей жизни — властвует так и над собою, и над другими, и над жизнями, и над смертью самой. Говорит так — с Судьбою и с Одином самим на равных. Он — простой смертный... Ему льстило — сознание собственной власти и силы в мире людей. Умение идти вопреки всем и всему да страшное упрямство, с которым он и осуществлял это движение вопреки — и поставило его на Путь Воина, отнюдь не лучший для его духа. На путь, сломавший и извративший всё его естество — и ведущий на самом деле к самоуничтожению, как думалось Хельге, в которую мало проникала вся эта чушь о Вальгалле, сводившая с ума почти всех мужчин, окружающих её, и более всего владевшая духом её любимого сына, которого, естественно, совсем не для этого она родила на свет, вырастила и воспитала.

* * *
...Может, Гуннар и не стал бы воином — даже Гисли, при всей своей воинственности, не слишком-то торопился делать из сына викинга, боясь, что его просто убьют в сражении раньше времени. Гисли заметил за сыном, что тот вовсе не чувствовал опасности, когда увлекался во время битвы на мечах — да ещё хотел поскорее попасть в Вальгаллу, считая, видно, что в семье отец дурно с ним обходится, и постоянно глубоко обижаясь на любой отцовский упрёк и на любую порку, даже справедливую. Гисли поэтому частенько извинялся перед сыном за слишком суровое обращение, боясь, что однажды палку перегнёт — и сын просто сам сведёт счёты с жизнью, глубоко обиженный на отца. Была у Гуннара и такая склонность с самых юных лет — будто бы жизнь не радовала его никогда, не была драгоценной для него, будто бы чуял он в себе несчастье просто с рождения. Словно он из самой Вальгаллы пришёл на твердь земную для краткой и яркой жизни — чтобы потом обратно Туда вернуться... Хельга потому и не желала — верить в Вальгаллу и признавать, что Там лучше, чем здесь. С безумной яростью какой-то даже отрицала существование Обители для Павших в Битве — чтобы подольше сын был рядом с нею, дольше зим и лет прожил в Мидгарде и набрался бы земного опыта и хорошей доброй мудрости. Чтобы, хотя бы до её ухода в мрачный Нифльхель — не ушёл он в Вальгаллу, как многие сыновья уходят от матерей после смертельных ран, полученных в битве. У Гуннара ведь — было просто пугающее стремление попасть в Вальгаллу поскорее, он цель своей жизни видел лишь в этом, и больше ни в чём. Стремление — к погибели. К — Смерти.Valhalla

Гисли, Хельга Синеокая то знала, на самом деле очень любил своего единственного сына, не хотел быть виновным в его несчастье и смерти — и чрезмерная строгость Гисли происходила из того, что Гисли хотел вырастить из сына лучшего человека, хорошего воина и прекрасного конунга. Не мог поэтому прощать сыну даже мало-мальского промаха... Да ещё Гисли настораживали в Гуннаре многие на самом деле опасные черты — кроме очевидной его беззаботной неосторожности. Сын, например, совершенно не умел управлять собой: многое делал с горячим сердцем, а не с трезвой холодной головой, с каким-то погибельным рвением и невиданным упорством. Упорствовал — даже в заблуждении и в своём неповиновении. На лице Гуннара часто было то, что он чувствовал — не умел юный сын скрывать ни одного своего чувства, ни одного своего замысла. Даже боль не умел терпеть, как мужчина — если и не стонал Гуннар во время того, как Гисли избивал его, всё равно потом Гисли видел на его глазах слёзы, пока сын отлёживался у матери, и делал ему язвительные замечания, от которых Гуннар мог разрыдаться уже прямо при отце, ни капли не стесняясь.

Все чувства Гуннара — всегда приобретали самое крайнее воплощение. Если боль — то до слёз. Если обида — то до отказа от сна, еды и питья, даже до самоубийства. Если любовь и дружба — то до самой смерти. Если месть — то самая страшная и злая, с полным истреблением всех обидчиков и пожеланием им наиужаснейшей погибели, да ещё с использованием недозволенных приёмов, например, подлого убийства, отравления и нанесения ущерба колдовством. А ненависть — до полного низложения и растоптания недруга ногами, до полного уничтожения и испепеления. С детства Гуннара отличала убийственная глубина и резкость всех чувств — никакого ведь разума в голове будто и не было, а ведь умела голова у сына Гисли варить, вот что обидно! И соображения даже было гораздо больше в нём, чем это нужно смертному вообще — просто какой-то кладезь могучего ума в голове у Гуннара был, который, по мнению Гисли, надо использовать с хорошей пользой для себя. Не тратить на пустое бесплодное умствование, негодное для доблестного мужа — чтобы потом ещё напрочь потерять этот разум как раз в какой-нибудь жизненной передряге, как у Гуннара часто и было с детских лет. То безрезультатно и совершенно без пользы думает целыми днями о том, о чём и асы светлые не задумывались никогда — вместо того, чтобы работой хорошей заняться. То — и вовсе теряет разум, захлёстнутый неоправданно мощными и такими же бесполезными, как пустое умствование, чувствами. Порой Гуннар выдавал очень взрослые и интересные суждения уже в крайне юные годы, говорить складно и ярко умел, был способен расположить к себе в беседе самых мудрых мужей и жён. Но не пользовался этим, если страсти погибельные овладевали им — и весь огромный разум его бесследно вылетал прочь из башки, будто и не бывало никогда. Гуннар поэтому неразумно с детских своих лет ввязывался в драки и распри по пустякам, которые можно было вполне разумно и даже хитро разрешить. С его-то головой!.. Уже в свои детские годы Гуннар сумел нажить огромное количество смертельных врагов и малое — друзей. Зато друзья — были по гроб жизни верны ему и испытывали к нему непонятную для Гисли Длинного Носа постоянную любовь и привязанность. злой викингЭто было дико отцу — да и Хельге было не по себе от такого нрава Гуннара. Если он впадал в свой крайний гнев и испепеляющую ярость — с ним просто было страшно рядом находиться, такая бушевала в нём мощная стихия, даже в самом детстве. Не будут счастливыми в Серединном Мире люди с таким духом неуёмным — даже долгая жизнь вряд ли им суждена, а удача стороной всегда обходит таких. Всё же — просто обречён на неудачу Гуннар сын Гисли, нет удачи ему в Срединном Мире!

* * *
Родители хотели лишь одного — чтобы Гуннар вырос счастливым и удачливым, стал богатым, знаменитым и продолжил свой знатный род в многочисленных своих потомках, да прожил долгую, плодотворную и безмятежную жизнь. Гисли, конечно, воспитывал Гуннара весьма жёстко — и часто неуспешно. В Гуннаре был страшный дух противоречия — делал именно то, что больше всего ему запрещали и за что его беспощадно били, осознанно поступал наперекор, а на жестокость отвечал ещё большей жестокостью. Воспитание Гисли Длинного Носа давало часто совершенно обратный результат — все крайности нрава Гуннара от того только обострялись и принимали просто какую-то извращённо-больную форму. Только Хельга одна не била и не ругала сына, понимая, что так спровоцирует его на какую-нибудь очередную безумную глупость — а объясняла, что не всё в Мидгарде столь просто, что в других людях и других вещах нет тех крайностей, которые везде видел Гуннар сын Гисли, что ко многому надо относиться легче, со многим нужно примиряться. Гисли только махал рукой на это воспитание сына женою — говорил, что здесь очень жёсткая рука нужна, мягкость расхолодит сына и сделает из него постоянно хнычущего капризного хлюпика. И так — взбалмошный на редкость, неустойчивый, неразумный и увлекающийся. Дикий какой-то... Ещё Гисли настораживала в Гуннаре черта, происходящая, видно, от того же неумения властвовать собою — Гуннар не ценил жизнь вовсе, ни свою, ни чужую, ибо не понимал в свои юные годы ни жизнь, ни смерть. Ценность жизни и потом, в зрелости, вызывала у Гуннара сына Гисли огромные сомнения...

* * *
Именно эта черта нрава — толкнула сына Гисли на убийство ещё в очень раннем возрасте. На пятнадцатом году жизни — Гуннар зарубил топором человека. В общем-то — ни за что. То был его детский товарищ — позволивший себе довольно безобидную насмешку над Гуннаром. Дело, конечно, замяли. Гисли виру заплатил огромную за убитого парнишку. А потом уже — Гуннар сбежал с дружиной Рагнара Лодброга, проявил себя там как храбрый викинг. И — Гуннару перестали напоминать об этом убийстве. Стали считать — просто досадным недоразумением. Стали даже говорить, что из мальчика всегда храбрец рос и берсерк — вот сила его и просилась наружу в столь юном возрасте. Потому — и убил он человека. Да не скрывал ни от кого это убийство — ответил по Закону на тинге, как взрослый, достойно повёл себя. Это — нормально для человека его склада.тинг
Хотя и не стали Гуннара сына Гисли тогда преследовать родичи убитого и вызывать на смертный поединок его или его отца — Гисли сделал некоторые выводы из того дела насчёт своего сына. Не всё в том деле показалось Гисли достойным — мало того, что сын совершил убийство сгоряча и без причины, зарубил плохо владевшего оружием мальчишку, так ещё, придя домой весь в крови убитого, долго безнадёжно рыдал и говорил, что не хотел убивать, а получилось само собой. Убил — так будь уверен, что за дело. Не плачь и не жалей убитого — отвечай на тинге по Закону и не бойся кровавой расправы над собой со стороны родичей убитого. А Гуннар — слёзно жалел убитого юношу, проклинал себя и дрожал от страха пред кровавой местью да объявлением на тинге вне закона. Вёл себя, как заяц трусливый, совершенно загнанный хищником в угол — а не как храбрый викинг, потомок больших конунгов и сын конунга... Тинг к нему тогда отнёсся неоправданно мягко. Счёл Законоговоритель, наверное, что этот проступок — последствие дурного воспитания Гуннара у Гисли, упросил Гисли большую виру уплатить. Родичи убитого согласились с этим — и дело не приняло суровый оборот. Гуннару сошло с рук убийство, по всем признакам — подлое. Отец родной к Гуннару отнёсся куда суровее, чем тинг — избил так, что почти прибил насмерть, долго от того Гуннар лежал неподвижно и стонал, обливаясь кровью. Следовало тогда, по мнению старого Гисли, объявить Гуннара на тинге вне закона, изгнать из страны или дать право родичам убитого мстить Гуннару, как угодно — чтобы проучить Гуннара, наконец-то, на всю оставшуюся жизнь. viking_sword_pommel_in_the_haitabu_museum,germanyЧто не сделал в воспитании этого парня неуёмного отец, сделал бы тинг — и с гораздо большим успехом. Но, после того, как Гуннар очнулся и пошёл на поправку от побоев и ран, нанесённых ему отцом, Гисли Гуннарссон вдруг впервые не на шутку сам испугался мальчишки. Гуннар сказал ему тогда, что убийство уже совершил, и его ничто теперь не удержит от другого убийства, если Гуннар увидит где унижение и несправедливость — например, убьёт отца, когда тот ещё раз руки свои распустит да изобьёт мать или его. Гуннар просто угрожал отцу — и угрожал страшно, впервые уверенно и спокойно, несмотря на свои обычные пылкость и буйное бешенство. И Гисли стал с ним более осторожным — думая про себя, где же он совершил упущение в воспитании сына...

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: