ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 14.01.2018 в 11:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 898

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  

Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

 

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

 

Пролог

 

 1-8.  9-19.    20-26 .

 

 Глава 1

Часть 1.  Часть 2.  Часть 3Часть 4.  Часть 5Часть 6.  Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10.  Часть 11.

 

Глава 2.

Часть 1Часть 2Часть 3Часть 4Часть 5Часть 6Часть 7Часть 8, Часть 9, Часть 10,

 

* * *
Гуннхильд быстро пошла в погреб и взяла оттуда небольшой котелок со вчерашней кашей, которую за обедом не доели, беседуя о своих страшных снах. Каша выглядела достаточно свежей и аппетитной, чтобы ею накормить столь важных гостей, как Эйнар Скальд, верный дружинник отца — а для голодного истерзанного человека это вообще была пища богов. Каша весьма вкусно пахла — и Гуннхильд поймала себя на мысли, что ей всё-таки хочется поесть, несмотря на все треволнения прошедшего дня. Под ложечкой ощутимо сосало. Подвесив разогреваться котелок над очагом, Гуннхильд поставила на стол тарелки и притащила ложки. Стол был укреплён на бревне, специально для такого дела — по их родному обычаю, как и всегда. Это был тот же самый стол, между прочим, на котором Хельга притащила травяные настои и снадобья для перевязки ран Гуннара — только очищенный и наскоро вытертый сейчас Гуннхильд. викинги едятС этого стола чаще всего ели Гуннар, Гуннхильд и Льот сын Бьёрна в Гуннарсхусе — Хельга с младшими внучатами и Деллингой часто ели с другого. Иногда ставили больше столов, обычно на большие праздники и пиры, или когда еды было слишком много (последнее бывало в Гуннарсхусе, несмотря на всё богатство конунга, довольно редко) — и каждый человек семьи Гуннара ел со своего стола. Правда, Гуннхильд всегда стремилась вкусить пищи вместе с отцом, с Гуннаром, когда он зимовал дома после викингских походов — даже если столов ставили много, и у каждого должен быть свой собственный стол. Еда, разделённая с вождём брейдских викингов, с любимым и почитаемым отцом — была просто божественно вкусной, и Гуннхильд испытывала ни с чем не сравнимое удовольствие. Тем более, что отца во время еды часто разбирало на очень интересные беседы — каждое его слово Гуннхильд ловила, словно речи Высокого, восседающего на Хлидскьяльве над самою Вальгаллой. Жадная до разнообразных знаний и всерьёз интересующаяся викингской жизнью своего отца, Гуннхильд поглощала все слова Гуннара вместе с пищей, а иногда, совсем заслушавшись — и вместо пищи. И ела Гуннхильд вместе с отцом — именно с этого достославного сегодняшнего стола, окроплённого кровью Гуннара, словно жертвенный алтарь Одина...

Бабушке и Гуннхильд точно надо было сейчас поесть, как и Скальду — изголодались они от всех волнений да бессонных ночей. Да и младших детей — странным образом не спящих, хотя им пора бы и в постель идти давно, раньше в это предутреннее время они крепко и сладко спали — тоже надо было покормить. Когда Гуннхильд последний раз сегодня видела Гулльрёнд и Гудмунда — Гулльрёнд смотрела на всех голодными злющими глазами, а Гудмунд ногти грыз и пальцы сосал. сушёная рыбаСушёной рыбы, данной им Хельгой Синеокой, оказалось явно мало — съели они её в один присест, да вместе со шкурой и костями. Судорожно жуя — подобно детям Гудрун во время последнего ужина с матерью, обрёкшей их после на смерть ради отмщения мужу, злобному конунгу Атли. Дети не спали в эту ночь, неприкаянно сновали у порога Гуннарсхуса или у юбки Деллинги — и хныкали то ли от страха, то ли от голода да холода. О шныряющих там и сям под ногами детях все просто забыли напрочь — пока не пришла та пора, когда кашу в котле подвесили разогреваться. Аромат каши приманил к себе детей и успокоил получше снотворных травяных отваров.

Хельга Синеокая, дочь Хьёрварда
О сыне, конунге Гуннаре Грозе Кораблей

Когда они, на исходе страшной ночи борьбы за жизнь Гуннара наконец-то поели, Хельга Синеокая вернулась к постели Гуннара и больше от неё уже не отходила. Гуннар спал достаточно спокойно — лишь иногда постанывал во сне, когда невольно шевелился и боль отдавалась сразу в трёх сломанных рёбрах. Хельга склонилась над ним, иногда поглаживала его по голове — и всё думала, думала, думала. Думала — много и тяжко о нём да о его судьбе...

* * *
Когда отец Гуннара был ещё жив, не могло быть в их доме в норвежском Вике такого, чтобы младшие перечили старшим и, тем более, ругались вслух непотребными словами — управу находил всегда отец на своего непослушного отпрыска. Отец чрезмерно строго воспитывал своего сына — Хельга даже думала, что теперь Гуннар, при всей его строгости и безжалостности, относительно мягок со своими детьми. Более мягок, чем другие викинги и даже чем то положено — потому что не хотел Гуннар ни одному своему ребёнку своей участи, не желал повторять некоторых ошибок и грубостей своего отца. Даже сына, Гудмунда, к которому Гуннар придирался постоянно по поводу и без повода, Гуннар, отведя глаза свои, позволял женщинам дома — бабушке, матери, старшей сестре, ирландским рабыням — холить и лелеять, нежить и баловать, ведь Гудмунд у него очень слабеньким рос, болезненным, и Гуннар сам часто жалел своего сына.

Гуннар был гораздо более привязан к своим детям, к их жизням, бедам, печалям и радостям — чем когда-то его родной отец к нему самому. Порядок в семье, конечно, нарушался сразу и надолго — зато у детей были счастливые лица. Отпрыски Гуннара были друзьями ему — а не просто детьми. Они были горды, уверены в себе и свободны — не чуяли никакой своей ущербности или подчинённости в доме отца. Они были даже слишком свободны — да ещё хорошо избалованы отцом, все до единого много чего о себе понимали. Гуннар всегда на равных говорил с ними и всех выслушивал. Никого старался не выделять и не обижать, даже мирил их часто между собой — несмотря на то, что обладал сам отнюдь не мирным нравом и не мог беспристрастно оценивать обстановку и людей... Хотя и любил, например, старшую дочь больше всех остальных — но то было простительно. Многие родители привязываются к своим первенцам более, чем к последующим детям, думая долго, что первенцы — их единственные отпрыски, пока не появляются другие.

Гисли же был жесток с Гуннаром настолько, что держал его в беспрекословном повиновении и страхе, порой даже желал ему смерти — и всё от любви и желания счастья сыну, хотя на лице сына никогда ни капли счастья не было, пока муж Хельги не умер. Как слышал Гисли дурные слова от Гуннара — молча доставал ремень или палку, избивал мальчишку безжалостно, до полусмерти, так что Хельге до слёз становилось жалко сына. На Гуннара, правда, действовало это всё мало — вынесет всё наказание без вопля, стона и слёз, да волком посмотрит на своего отца без слов, сдержанно и тихо поплачет потом у матери, отлежится дня три тише воды — ниже травы, а затем снова за старое. В наказаниях отца Гуннара было только одно хорошее — Хельга, леча раны и ушибы сына, жалея своего мальчика, проникновенно говорила с ним, и сын переставал на время нахально вести себя с отцом, говорить гадости, драться и шалить. Доброе слово всегда действовало на Гуннара куда лучше, чем жестокое избиение. Но наказания, даже совершённые с немыслимой, по мнению Хельги Синеокой, жестокостью, поддерживали нерушимый порядок в семье, приструняли на время Гуннара.в доме

Даже когда Гуннар вырос из своего детского возраста, Гисли иногда поднимал на него руку, если был не согласен с деяниями или словами сына, с чрезмерными вольностями, которые Гуннар себе позволял с самой юности и которые насаждал в своей дружине, набранной в двадцатилетнем возрасте из своих бывших закадычных детских друзей. Когда Гуннару перевалило за двадцать зим от роду, отец с сыном часто дрались друг с другом — их лица потом долго украшали синяки и шрамы. Однажды, помнится Хельге, Гисли, крепко повздорив со своим взрослым сыном за столом, просто обнажил свой меч, взял Гуннара за ворот рубахи и разрезал ему грудь так, что кровь залила стол. Гуннар, смертельно обидевшись и разозлившись, тоже схватился за меч и молча приставил его к горлу своего отца — сын и убил бы Гисли, если бы Хельга не встала между ними. Благодаря вмешательству Хельги тогда, отец с сыном достигли перемирия, пусть и после дикой ругани да долгих пререкательств: Гуннар с большой неохотой всё же признал свою неправоту и извинился перед отцом, а Гисли обнял своего сына и долго просил прощения за жестокую рану, какую нанёс он сыну в гневе.

Отношения у Гуннара с отцом, естественно, из-за всего этого были натянутыми, со зрелостью Гуннара и вовсе переросли в молчаливую холодную враждебность — но уважение держалось, порядок в семействе стоял незыблемый. Гисли умел заставить уважать себя и считаться с собою. Конечно, Хельге зачастую не нравилось то, что отец держит своего сына в чёрном теле, сурово воспитывает его и жестоко наказывает. Втайне она ласкала Гуннара, закармливала вкусностями и сладостями, задушевно разговаривала с юным отпрыском конунга Гисли Длинного Носа — просто разнеживала и избаловывала его, насколько возможно, надеясь втайне, что Гуннар от всего этого вырастет мягким и добрым, не пойдёт в викинги. Ведь в Гуннаре была заложена от рождения мягкость и чуткость, какая-то удивительная душевная тонкость, мало пригодная для войны — такое Хельга хорошо чувствовала и всегда откликалась на это своим нежным материнским сердцем. А Гисли насильственно искоренял всё это в своём мальчике палками, ремнями, голодом, жёсткими запретами и насмешками, разными другими наказаниями и даже оружием иногда, нарочно причиняя ему боль острой сталью — что уродовало нрав Гуннара весьма сильно и болезненно отдавалось в самой его душе. Все эти приёмы воспитания цели прямо не достигали — воспитывали в Гуннаре не стойкость и мужество, а озлобленность на себя, на отца и на весь мир вокруг, злопамятность и жуткую замкнутость.

Мягкость Гуннара, уже почти искоренённая отцом да годами жестоких викингских походов, загнанная в самый дальний угол его души, проявилась потом в нём неожиданно и очень полнокровно — когда сам Гуннар стал отцом, полюбил своих детей до боли сердца. Гуннар много наплодил детей, помня своё ужасающее одиночество — сам он был один-одинёшенек у отца и матери, и пожинал все их воспитательские просчёты один. Поэтому вырос букой и таким врединой — как он сам выражался часто, шутя. скандинавия мальчик средневековьеА его дети должны были вырасти обязательно дружными, добрыми, смелыми, весёлыми, счастливыми и приветливыми, истинными прекрасными детьми конунга — поэтому их должно быть много. Чтобы было в семье, с кем играть и у кого учиться. Когда вырастут — будут опорой друг другу. Не пропадут, если Гуннар по воле Судьбы в Вальгаллу вдруг попадёт и не сможет помочь им встать на ноги. Ему, даже при его замкнутости, огромную радость доставляло многоголосье в семье — нравилось Гуннару с любопытством вглядываться в голубоглазые мордашки детей, искать в них сходство с собой и своими родичами, слушать их звонкие поющие голосочки, сажать их за один огромный стол в Гуннарсхусе всех вместе и гордиться ими пред своими многочисленными гостями на пирах. Конунг Гуннар сын Гисли, Гроза Кораблей, считал себя обречённым на раннюю смерть из-за своего образа жизни — поэтому так поторопился наплодить детей побольше, чтобы не только добрая слава о его деяниях осталась в памяти потомков, но и сами эти потомки шагали гордо по земле Мидгарда. Чтобы род не пресёкся и жизненная сила из него не ушла, во славу богов всемогущих.

Этому Хельга была безмерно рада — она просто расцвела и помолодела с появлением долгожданных внуков. Воспитывала их — пока Гуннар был в походах и странствиях, а Деллинга болела после тяжёлых родов или из-за её хрупкости и слабого здоровья, и не могла повлиять на своих детей в силу убийственной слабости её души, полного отсутствия даже намёка на силу духа. Гуннар сын Гисли, конечно, нашёл себе очень нежную жену, подобную воздушному цветку — опять же, видно, в силу своей затаённой в глубине мягкости. В викингском походе это был жестокий берсерк и вообще беспощадный воин, жадный до крови и смерти, война сильно огрубила его сердце — но в своей семье он желал мира и любви, хотел, чтобы ласкали его тонкие нежные пальцы милой и доброй жены. Деллинга оказалась намного более нежной, чем это даже было надо Гуннару — постоянно плакала и переживала, часто по пустякам, и совсем не понимала его. Гуннар не мог найти в своей жене опору. Это Деллинга — нашла сильное плечо Гуннара, чтобы о него опереться и так жить, заслониться за широкой сильной грудью мужа от невзгод и бедствий жизни. Не могла Деллинга вселить в Гуннара мужество в трудные времена, ибо сама была редкостной трусихой; не могла лечить его раны, хотя это постоянно требовалось; не справлялась с тяжёлыми работами по дому и на хуторе. Рожала слабых болезненных детей и потом их избаловывала, воспитывая в них одну только мягкость, которая превращала бы их в какие-то водяные сопли, а не в людей, живущих на Землях Норманнов — если бы не вмешательство Гуннара и Хельги. Хорошо ещё, что старшая дочь Гуннара, рождённая от другой женщины, стала их союзником в семейной битве — помогала воспитывать младших строго, но справедливо, растить из них настоящих потомков викинга, а не постоянно ноющих придурков. Гуннар, бывало, частенько ругался непотребно из-за такого нрава своей жены, время от времени даже поднимал на неё руку. Правда, потом раскаивался — никакого удовольствия не доставляло ему бить это слабое, покорное и забитое существо. Но в постели Гуннару и Деллинге было очень хорошо, хотя и не было между ними особой любви, дружества и уважения — и они ни за что не желали разводиться друг с другом. Конечно, порядка и прочного счастья в семье от этого не было. Хельга даже жалела о том, что у Гуннара такой, в целом, неудачный брак — но Гуннару и Деллинге, это, похоже, нравилось. Даже в своих ссорах и непонимании эти супруги находили свою радость. Привязанность их друг к другу была просто всесильной и какой-то болезненной. Выдержало их совместное житьё вот уже около пятнадцати зим и лет. Одна бесспорная радость для всех тут была — дети. Гуннар сын Гисли любил своих детей чуть ли не больше их матери, Деллинги. Каждым дорожил, за каждого мог жизнь свою отдать в любой миг, печалился, если кто-то из детей вдруг умирал от детской болезни или поветрия — такая отцовская любовь была огромной редкостью в Срединном Мире, построенном богами для людей.


* * *
Хельга верно чуяла, с самых детских лет Гуннара, что воинская жизнь совсем изломает его судьбу, опустошит богатую, щедрую и любящую душу её мальчика — что впоследствии и случилось. С течением зим и лет его жизни всё больше и больше переполняли дух и разум Гуннара сына Гисли тревожные мысли и тягостные сожаления. Ночами ему постоянно снились очень дурные сны, изматывающие его. Раны — редкие, но, если везло ему на такое, очень опасные — дурно действовали не только на его здоровье, но и на самый его дух: страдания искажали и переворачивали его чувства так, что он начинал испытывать какое-то странное удовольствие от боли, жутко пугающее Хельгу. В душе Гуннара с годами рос надлом, постепенно превращающийся просто в тёмную бездонную пропасть. Пропасть ту заполняла пустота — а за пустотой просвечивали какая-то злая и сокрушительная неистовая воля, просто-таки безумная одержимость и жестокость, тем большая, чем больше раньше в душе Гуннара было любви и мягкости к людям. Жестокость та порождала сильную жажду крови, и именно поэтому Гуннар был всегда столь беспощаден в битвах к своим врагам — но жажда эта не питала его, а всё больше и больше опустошала, помогала бездонной пропасти дальше заполнять его душу.Берсеркер

Битва, кровь и смерть опьяняли его, как других людей — хмельные напитки, но за прекрасным мигом краткого опьянения шло тяжёлое похмелье, с каждым разом всё более сильное и болезненное. Верно, это было как-то связано с его даром от Одина быть берсерком — ведь у берсерков всегда чрезвычайная мощь и сила в битве при приступе крайней ярости сменяются полным бессилием и чёрной тоской, и период бессилия тем дольше, чем сильнее было боевое исступление.

Но Хельга видела, что не только один берсерксганг был причиной большой тяжести на душе Гуннара — сына её с самых юных лет подавляло какое-то странное и жуткое ощущение того, что во всём Мироздании кроется некая страшная ошибка, благодаря которой во всех мирах правит многие годы вопиющая несправедливость, особенно в мире людей. Беды и потрясения жизни Гуннара сына Гисли, очень многочисленные и тягостные, только укрепляли эту его мысль об ошибке в Мироздании, о несправедливости творящегося на тверди земной и об общей безрадостности бытия — как у людей и зверей, так и у асов, ванов, альвов и дис. Ошибку ту, видно, свершили асы, те, кто сотворил все миры — и поэтому простой человек, такой, например, как он, Гуннар сын Гисли, никак не может повлиять на неё и на весь ход судеб, предопределённый ею. Он не может даже понять причины той ошибки и места, где именно она кроется — как ни старается, как ни напрягает содержимое своего черепа. В его власти, как и во власти всех остальных людей, только жить, сражаться, плодиться и умирать. И мечтать, чтобы Рагнарёк, Конец Мироздания, предопределённый изначальной ошибкой Творения — благодаря которой всё день ото дня портится и приходит в упадок — не свершился ещё на его веку. Познание, силы его и даже век его жизни ограничены, втиснуты в прочные-прочные стены Срединного Мира. Бессилие разгадать эту изначальную ошибку и понять, откуда же идёт вся несправедливость везде — раздражало, бесило и страшно печалило Гуннара сына Гисли. Ведь и сам всемогущий Один даже бессилен здесь — и Он в Последней Битве погибнет. Куда уж до Него — простому смертному, Гуннару сыну Гисли из рода конунгов! Гуннар тем более ничего не поймёт и не исправит...

Мысли такие — и небывало глубокие для человека его типа и его судьбы воина, и беспощадные, и сумрачные — вселяли чудовищную грусть в сердце Гуннара, и, именно чтобы подавить эту грусть и печаль, убить такие жуткие, щемящие всю душу, чувства в себе полностью, Гуннар развлекался битвами, войнами и поединками. Забавой Одина любовно называл Гуннар войну, как и все скальды — ровесники его, и на самом деле считал он звон мечей, раны и убийства забавой. Чтобы развлечься, душу свою отвести, шёл на это — убивал сам и смертельно рисковал своей жизнью — тем более, что, если его вдруг убьют, печаль его и вовсе пропадёт, ибо он пойдёт в Вальгаллу, где вечное веселье павшим суждено, до самой Погибели Богов. Может, разгадает всё наконец Гуннар, перейдя грань между живыми и мёртвыми навсегда — Один откроет ему это, или норны сами у Древа Предела поведают, если соизволят. Или же Гуннар поймёт, что сам он и был главной ошибкой всего Мироздания, ошибочным было именно его ущербное восприятие того, что происходит во всех мирах — и с его смертью это всё уйдёт, ошибки будут наконец исправлены, что тоже хорошо. И будет ему легко и весело наконец...Викинги
Но Гуннара пока не убивали — напротив, он убивал многих, а сам лишь изредка бывал ранен, ибо был он почти неуязвим на сходке мечей. И развлечение убийством людей и битвой приводило впоследствии душу его лишь к большей печали, чем раньше. Часто, даже после возвращения из весьма удачного викингского похода, прямо посреди весёлого пира — Гуннар вдруг уединялся от всех людей, ронял голову на руки и долго-долго смотрел в пол, тяжело и совершенно бессмысленно. Именно тогда обнажалась тёмная сторона души Гуннара, таившая в себе бездонную пропасть — опасно было в тот миг любому человеку подходить к нему. Он мог мгновенно зарезать и ни капли не пожалеть — убийство было для него слишком привычным делом, рука у него была хорошо поставлена именно на убийство, даже если кого он просто хотел бы попугать оружием или прогнать таким образом. Он мог убить и запросто так, если тьма вдруг овладевала им. Даже мать в те чёрные мгновения ловила себя на мысли, что страшно боится собственного сына — нечто мрачное, зверское, нечеловеческое было тогда в его лице. Это была не просто тяжёлая беспросветная печаль — это смерть сама стояла прямо в его глазах. Именно с нею он тогда беседовал, с нею он и сражался всегда — как на поле битвы, так и в поединке его духа со страшным содержимым сосуда его разума, с памятью, которую он явно хотел бы вытравить, но не мог никак. Один, Бог Смерти и Безумия, посылал это всё Гуннару, устраивал его тягостный и мучительный разговор со смертью, состязание с нею — и овладевал духом Гуннара, проникал в самые тайники его сознания и выворачивал их наружу. Гуннар мыслил тогда, что с Одином говорил на равных — а на самом деле безумный и коварный Ас втайне от него полностью повелевал его духом и разумом, его руками с дарящим смерть оружием, подчинял Гуннара себе и увлекал его в неистовом погибельном вихре прямо в Иные Миры, к себе в Вальгаллу. Потому и не мог Гуннар почувствовать всем существом радость бытия на тверди земной — ибо не было у него не только радости жизни, но, в целом, и самой этой жизни. Какая жизнь может быть у человека, с которым так немилосердно играет, разговаривает и борется сам Повелитель Смерти — и при этом не даёт ему смерть, как Гуннар ни стремится к ней, бросаясь в битву?..

После походов и боёв печаль в Гуннара сына Гисли всегда вселяла мысль, что прекрасная Вальгалла снова оказалась так же далека от него, как и раньше, что Всеотец с Его валькириями не избрали его — не понравился он им...

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: