ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 7.01.2018 в 11:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 534

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  

Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

Пролог

 1-8.  9-19.    20-26 .

 Глава 1

Часть 1.  Часть 2.  Часть 3Часть 4.  Часть 5Часть 6.  Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10.  Часть 11.

Глава 2.

Часть 1Часть 2Часть 3Часть 4Часть 5Часть 6Часть 7Часть 8, Часть 9,

* * *

Она помнила хорошо, как давным-давно, когда ей девять зим было, бабушка такими же блестящими щипцами вырвала ей больной молочный зуб, от которого у неё вся щека раздулась вдвое. Бабушка, конечно, ловко выдернула ей зуб, очень быстро - просто зуб тот слишком крепко и плотно сидел в самой дальней части нижней челюсти, и от того была порядочная щемящая боль. После такого щипцы у дочери Гуннара прочно были связаны с острой нестерпимой болью, особенно с самым гадостным её видом - мерзкой болью в зубах. Правда, отец её тогда держал крепко - при нём она не боялась и не могла застонать и заплакать, хотя слёзы сами собой и вылились из глаз. Суровый Гуннар тогда, совершенно неожиданно для неё, ничем не попрекнул её, очень нежно и трогательно утешил, тепло обнял и дал ей крепкого заморского вина - рот прополоскать и выпить, это средство ему всегда хорошо помогало в таких случаях. Хельга позволила это сделать, отвела свои глаза - это помогло бы обеззаразить кровоточащую лунку от вырванного зуба. Хотя ещё раньше, год назад до того случая с зубом, когда Гуннар угостил свою восьмилетнюю дочку на её день рождения самым лучшим франкским вином, которое он завоевал - желая, видно, так похвалиться перед ней - Хельга отчитала своего сынка по полной, чтобы не вздумал спаивать ребёнка малолетнего, тем более, ещё и девочку, не сына!

* * *

     Сейчас, конечно, предвиделось нечто куда более жуткое, чем вырывание зубов - и вряд ли Гуннхильд удастся утешить своего отца так, как он когда-то её утешал. Вряд ли даже силы духа хватит, чтобы видеть, как щипцами вырвут осколок острия копья из самой глубины груди Гуннара - и не упасть при этом в обморок. И вина хорошего не осталось больше у них, и Гуннару нельзя было пить слишком крепкое питьё, которое могло бы почти полностью убрать его жестокую боль - так сильно давящую на всё существо Гуннхильд, щемящей судорогой проникающую в самое её сердце...взгляд девушки

-Посвети мне второй лучиной - близко-близко! - властно обратилась к ней Хельга Синеокая, видя, что у девчонки просто зуб на зуб не попадает от страха при виде щипцов и ужаса от открытой сквозной раны Гуннара.

Но Хельга также замечала, что Гуннхильд здорово и даже довольно успешно старается овладеть собой и не выдать никуда не годящихся чувств ужаса, страха и боли - хотя девчонку эту сейчас просто колотило, пальцы мелко-мелко дрожали в судороге. Она - это уже очевидно просто - всё-таки сможет совсем одолеть все слабости в себе и все страхи. Надо помочь ей в этом похвальном стремлении. В силу духа огромную потом всё это перекуётся в ней. Надо было жёстко перевести её внимание, заставить помогать - пускай глаза страшатся, а руки делают. Тем более, большая уже, взрослая - и даже много чего смыслит в излечении ран, сама хочет помочь, несмотря на то даже, что жутко боится. Пускай преодолеет страх и будет полезной - ей потом это пригодится в её грядущем.

Гуннхильд поднесла лучину прямо к раненому боку отца, из которого опять ослепительно-алая кровь полилась, только не столь сильно, как раньше. Огонь лучины немного колыхался от дыхания отца. Отец так тяжко дышал - мучительно, с хрипом и свистом, вдыхал в себя воздух, но не насыщался им. Глубоко вдохнуть ему было, к тому же, нестерпимо больно - Гуннхильд видела это по иногда приоткрывающимся и болезненно вспыхивающим глазам и напрягающимся мускулам лица при каждом вдохе. Ему явно не хватало воздуха... Рука Гуннхильд, держащая лучину над самою раной, уже не дрожала - девушка овладела собой и даже как-то отстранилась. Готова была ко всему, что бы ни было дальше - даже к самому страшному.

-Дыши мельче и чаще, - сказала Гуннару Хельга Синеокая, строго глядя на то, как беспокойно колышется пламя лучины над раной. - Так тебе лучше будет - не слишком больно, и воздух в рану меньше будет уходить. Лёгкое не разорвётся совсем внутри.

-Ага... - почти простонал Гуннар каким-то полушёпотом и стал дышать так, как сказала ему мать, столь искушённая, он знал, в лечении тяжёлых ран.

В целом, конечно, он желал умереть - жить после поражения в битве было совсем невмоготу. Но боль при дыхании, мучительная нехватка воздуха и вероятность того, что ещё и раненое лёгкое совсем разорвётся в груди, прямо как при вырезании кровавого орла - слишком пугали его. Гуннар не хотел испытывать перед своей смертью так много неприятнейших ощущений - поэтому неосознанно исполнял то, что могло бы удержать в нём жизнь подольше, ибо всё это существенно облегчало давящее на него столь немилосердно страдание. Более-менее наладив своё дыхание и немного успокоившись, он снова стал шептать про себя долгое заклинание Всеотцу, готовясь принять своей грудью ещё не познанную им боль - ибо видел, что над ним уже зловеще сверкали так сильно пугающие его щипцы. Чуя, что щипцы неумолимо приближаются к его больному боку, Гуннар совершенно круглыми глазами посмотрел прямо в самую глубину души своей дочери - Гуннхильд это именно так показалось, и в этом взгляде она прочла неприкрытый испуг, впервые за всю жизнь вообще замеченный ею на лице отца.

-Не бойся, - смогла только прошептать она, приникая всем существом к дрожащей ледяной руке отца, хотя сама боялась не меньше Гуннара, а даже больше. - Это будет как зуб вырвать, очень быстро. Руку можешь и дальше сжимать, когда больно будет. И лучше не смотри, отвернись - так будет намного легче, поверь!

Гуннар в ответ сжал ей руку и сжимал всё крепче и крепче, наблюдая за тем, как щипцы движутся прямо к кровавой ране. Не дожидаясь, когда они вцепятся смертной болью в его грудь, Гуннар отвернулся, полностью замер и плотно смежил свои глаза - всё шепча про себя заклинания, чтобы Один помог ему вынести такую пытку до самого конца без стона и жалобы, без страха; чтобы помог ему умереть быстро, если он боли не выдержит или вопить начнёт; чтобы избавил его Отец Павших от позора.

Хельга взяла щипцы и вставила их в расширенную рану, затем быстро захватила край железа, торчащего из самой кости - крепко-накрепко. Немного расшатала и резко дёрнула - тонкий железный кончик копья был наконец-то вытащен, ничуть не повреждённый и не пощерблённый даже. Гуннар тут почти беззвучно всхлипнул, вздрогнув всей грудью и уткнувшись лицом в плечо Эйнара Скальда, цепко державшего его - и мгновенно лишился чувств. Скальд ещё теснее обнял конунга и даже мягко и сочувственно погладил его по плечу.

-Ну вот... - Хельга перевела дыхание. - Самое жуткое уже позади, дальше всё будет уже не столь мучительно для Гуннара... - и она положила багряный от крови наконечник на стол.

Эйнар тут же схватил наконечник и начал его рассматривать с некоторой долей своего извечного любопытства. Гуннхильд тоже глядела на наконечник во все глаза - мелкая дрянь, а сорвала-таки тихий всхлип с уст её павшего, но всё равно не побеждённого, отца. Это был тонкий шпиль с острым-острым кончиком, довольно длинный, из доброй прочной стали. Скальд только подивился крепости рёбер Гуннара - об них ведь сломалась сталь превосходной дамасской выделки, очень редкая на Землях Норманнов! Ещё скальд был восхищён тем, как ловко и быстро вырвала Хельга эту штуку из ребра Гуннара - даже не сломав и не испортив; у неё были твёрдые, несмотря на сильное волнение, руки, умелые в таких делах - уже хорошо поднаторевшие за годы викингской жизни конунга Гуннара Грозы Кораблей. Можно потом даже прикрепить этот острый край к сломанному наконечнику копья Олава сына Орма, также вынутому у Гуннара из груди - а потом и к древку прицепить, будет славное копьё. Может, Гуннар сам, когда выздоровеет, это сделает - и затем отправит такое копьё по самому верному назначению, прямо в сердце конунга Олава сына Орма. Вернёт-таки хозяину его славную вещь, пришпилив столь интересным оружием конунга Судрэйяр прямо к двери собственного дома Олава сына Орма!

Тут Гуннар очнулся, мучительно вздохнул и широко раскрыл свои глаза - ему всё ещё было сильно больно, хотя и не так резко, чем когда он чувств лишился.

Чувствуя, что скальд выпустил его из объятий и положил снова на высокие подушки, Гуннар лишь спросил:

-Вытащили?

-Да... всё позади, - тихо ответил ему скальд. - Теперь тебе перевязку только вытерпеть, это уже не так ужасно будет.

-Покажи эту штуку, - попросил Гуннар. - Только близко к глазам поднеси, я плохо всё различаю пока, тьма стоит - я ещё не совсем в чувство пришёл...

Эйнар поднёс окровавленный тонкий острый шпиль прямо к лицу конунга. Гуннар пристально оглядел эту вещь со всех сторон. Даже зрение стало возвращаться к нему быстрее - интересно раненому стало, что в его теле три дня уже пробыло.снаряжение викинга

-Какой тонкий... - прошептал Гуннар, улыбаясь губами, всё ещё искривлёнными от боли. - А жёг мощно... Всегда такие тонкие красивые штуковины ранят больнее всего! - тут Гуннар усмехнулся. - Прямо как жало... Точно жало - Блодстинг... правильно Олав назвал своё копьё... И кровью упилась эта вещь хорошо, ведь тонкие самые голодные - как водится!

-Это верно, - Эйнар тоже улыбнулся, сообразив, что конунг так пошутил.

     Поняв, что Гуннар, внимательно рассмотрев вынутый из себя кончик копья Олава, потерял уже к нему всякий интерес, Эйнар снова положил это жало на стол - и больше ни смотрел, ни прикасался. Всё-таки больно было Эйнару глядеть на эту жуткую вещь да притрагиваться к ней, залитой кровью из сердца его любимого конунга.

-Ты живой, Гуннар? - спросила раненого Хельга.

-Пока ещё... как видишь... Сейчас мне, конечно, не столь хорошо, как счастливым мёртвым воинам в Вальгалле! - ответил на это Гуннар сын Гисли, снова усмехнувшись.

-Очень больно было тебе? - заботливо спросила Хельга, начиная тщательно промывать его рану после извлечения железного наконечника. Разговором она хотела отвлекать Гуннара - от дальнейшей боли и от потусторонних видений, насылаемых на него зловредными дисами - насколько это будет возможно.

По её соображению, было даже хорошо, что Гуннар мог говорить сейчас и даже шутить, всё в своём мрачном стиле - это значило, что силы в нём ещё порядочные были. Боль не сломала его полностью - у него может даже хватить сил... и на выздоровление.

-Порядочно... Здорово жгло! - ответил Гуннар сдавленным голосом, однако, слегка улыбаясь. - Но это быстро было... да и я чувств сразу же почти лишился!.. Вот на корабле... хуже куда было... это когда копьё Олава только что изведало на вкус мои лёгкие! Я тогда исполнил забавную песню из моих стонов!.. Это... стоило послушать моим недругам... Олав, думаю, удовлетворён остался - ублажила та песня его слух получше похвальной драпы самого сильного скальда! - Гуннар чуть не рассмеялся - если бы не трудность дыхания и не страшная боль в переломленных рёбрах и в самом лёгком, он бы разразился сейчас громким презрительным хохотом от души.

Гуннар был мастер злого смеха, очень едкий насмешник и скверный шутник - особенно его на это пробирало, когда слишком больно и противно ему было. Главными вещами, над которыми Гуннар зло и черно насмехался, были муки, боль, трусость, бедствия, неудачи, раны и смерть, особенно - его собственные. Это помогало одолеть гадость всех этих самых мерзких проявлений жизни, отвести от себя всевластный скользкий страх. Презирая и насмехаясь, издеваясь даже над собственной слабостью, если она его сердце посещала - Гуннар побеждал.

Хельга хорошо промыла всю его рану - с обеих сторон. Потом отваром из трав, останавливающих кровь, немного обезболивающих и способных избавить от появления заразы, тщательно очистила рану. Осторожно вправила и соединила сломанные рёбра - а после всего прижгла рану калёным железом, чтобы вся дрянь и скверная зараза, если была, ушла прочь, не проникла вглубь. После - крепкой нитью, вдетой в очень тонкую иглу, легко зашила рану по краям и на груди, и на спине, чтобы рана не была столь широкой и разрывов дальше не появлялось. Так будет крови меньше уходить, если кровотечение вдруг возобновится - ведь, если Гуннар потеряет почти столько же крови, как за этот вечер, то точно неминуемо умрёт. Да и сейчас неизвестно наверняка, будет ли он жить - он кровью сильно изошёл за эти дни, трудно оставаться в живых при такой кровопотере. Эйнар и Гуннхильд держали раненого, чтобы его судорожные болезненные движения не смогли помешать лечить его рану; позволяли Гуннару сжимать свои руки, что есть силы, если невыносимо становилось ему.

Гуннар был в сознании, но безмолвно перенёс и это всё. Он даже и не думал вырываться или дёргаться - просто весь напрягся до невозможности и стиснул свои зубы аж до хруста в челюстях, так плотно. Здесь даже чувствовалась привычка - отец, видно, часто получал глубокие болезненные раны, научился хорошо скрывать свою боль, будто её не было вовсе. Он хорошо знал и помнил все ощущения от перевязки ран, поэтому замечательно владел собою сейчас - неизведанных, пугающих его, чувств, как от извлечения щипцами обломка наконечника копья, больше не было. Он терпел всю боль свою смертную с огромным напряжением всех сил и духа, и тела - но терпел без стона, он был истинный воин. Выдержка его сейчас была просто запредельна - это была настоящая победа человеческого духа. Верно, даже сам Гуннар был собою доволен сейчас - только не мог нормально помыслить об этом или сказать, слишком уж худо ему было...

Гуннхильд же это просто изумило - и подумалось дочери Гуннара, что поражение отца её в битве полностью перекрыто сейчас силой и стойкостью его духа. В следующей битве с этим Олавом сыном Орма Гуннар точно уж победит - коли выживет сейчас, от копьевой раны, вскрывшей ему грудь так сильно и глубоко. Гуннар, дочь поняла, настолько всегда презирал боль, эту злобную подлую силу, сорвавшую стоны с уст не одного храброго воина, что не хотел ни крупицы себя уступать ей. Презирал, потому что на самом деле очень остро её чувствовал... Тем большего стоило его мужество - если ведать всем существом, как она, Гуннхильд, сейчас, НАСКОЛЬКО он переламывает самого себя, убивает в себе то, что считает своей слабостью! Сейчас - он справлялся с самим собою и со своим страданием просто отлично.

Гуннхильд, не мигая, всё смотрела на него, в самую глубину глаз, пока он терпел острую боль в то время, когда ему вырезали наконечник из груди и тревожили тяжкую рану промыванием и перевязкой - сосредоточилась на том, чтобы боль эта уменьшилась хотя бы ненамного. Дочь пыталась взглядом помочь Гуннару. Ей было не просто безмерно жаль его - она его понимала в это трудное время и желала, как и он сам, чтобы он всё вынес достойно храбрейшего воина на земле Мидгарда. И Гуннар - держался изо всех сил, всё время отмечая суровое сочувствие и соучастие своей дочери, так резко повзрослевшей за один день. Гуннхильд, державшая его за руки, только по его страдающим светящимся глазам видела, КАК ему больно - Гуннар почему-то напряжённо сосредоточился на лице и глазах своей Гуннхильд, словно ведая, что она помогает ему одолеть муку, пока Хельга обрабатывала его рану.

Может, именно с этой памятной ночи между Гуннаром и дочерью исчезли все преграды, и они стали читать даже потаённые мысли друг друга - может, такое даже было между ними всегда, просто до этой раны Гуннара Грозы Кораблей они на свои похожесть и общность внимания никакого не обращали, не старались нарочно как-то объединиться друг с другом.

* * *

Ночь Гуннар сын Гисли пережил - это можно было точно сказать. Эта ночь уже подходила к Часу Волка. Так долго боролись они с кровотечением, лечили рану, пронзившую мощную грудь конунга насквозь, и колдовали над больным с такими заклятиями, чтобы Гуннар не умирал, получил больше силы жизни для выздоровления от этой, на самом деле смертельной, раны. Времени - не замечали вовсе, пока не стало ясно, что вокруг Гуннарсхуса, снаружи, настолько черно и тихо, как бывает только в самые глухие часы пред рассветом. Даже плеска моря, привычного для ушей обитателей Гуннарсхуса всё летнее полугодие - не было слышно. Видно, в предрассветную мрачную пору море покрылось тоненькой корочкой льда и притихло - днём и вечером ведь ясно было, что стремительно холодало. Ветер пронизывающий дул с самого Северо-Востока - тот, что и принёс как раз заблудившийся в морских белых туманах осени разбитый драккар конунга Гуннара Грозы Кораблей. Ветер принёс и тяжёлые тёмно-синие тучи, и ледяной дождь, и снежную крупу - похоже, настоящая зима уже вовсе не за дальними горами, скоро прочный снег выпадет и море совсем замёрзнет у берегов Хваммсфьорда... Сменится ветер на северный или северо-западный - будет и снег, и лёд. Может, даже тёплое Купальное Озеро замёрзнет... Рано зима идёт - в этом году. По всему видно - будет слишком суровая зима. Может, даже кто-нибудь умрёт в Гуннарсхусе - люди часто зимою умирают или сразу же после зимы, весною. Гуннхильд сразу же осекла себя за такую страшную мысль - да ещё у ложа тяжко раненного отца. Лучше бы, если б умер не Гуннар, не отец - а, например... младенец Деллинги, ещё не рождённый. Он не жил - ему не страшно и не больно будет помирать. Новорождённые дети часто умирают, едва ли успев сделать самый первый свой вздох - такое уже бывало в Гуннарсхусе не раз. Лучше б, если бы умер младенец - без духа внутри плоти и без имени. Пусть боги заберут его, нерождённого братика Гуннхильд - а не отца, который куда лучше и полезнее в этой жизни, чем постоянно пищащий болезненный кусок мяса в пелёнках... И Гуннхильд, как бы это ни было чудовищно - желала смерти нерождённому дитяте. Только бы отвести холодную руку Хель от сердца отца, Гуннара сына Гисли! Пусть смерть заберёт - самого никчёмного, кого менее всего жаль.Исландия

Гуннхильд теперь вовсю помогала Хельге перевязывать своего отца, преодолев окончательно все свои страхи, всю свою боль. Дочери всё время было очень трудно видеть рану отца, прикасаться к ней - сознавать, что её бог уязвим, чувствовать, как сильно мучается родной человек, вздрагивая порою всем телом. Гуннхильд вместе с Хельгой накладывала на рану мазь из заживляющих трав, целебную повязку, помогала туго бинтовать бок отца, чтобы сломанные рёбра встали верно и срослись хорошо, прикладывала примочку с ледяной водой, чтобы кровь, текущая из раны теперь тоненькой струйкой, полностью остановилась и не уносила с собою последние силы раненого. По велению Хельги Синеокой, их домашний раб Льот, проворный и ловкий парнишка, принёс льда с уже замерзающего Исаватна - лёд завернули в несколько полотенец и обложили им грудь Гуннара, чтобы кровотечение не возобновлялось и боль утихла. От этого Гуннару стало намного легче, и даже кровь с розовой пеной перестала сочиться из его рта.

Справившись с самой опасной раной Гуннара, Хельга и Гуннхильд почти без труда быстро промыли, прижгли и перевязали шесть остальных его ран, не столь тяжёлых. Одну свою руку Гуннхильд ничем не заняла - чтобы отец сжимал её, если было слишком больно. Ему так было лучше, она знала теперь...

-Ну, вот и всё, - сказала Гуннару, едва пришедшему в себя, Хельга, когда они с Гуннхильд и Эйнаром закончили к утру перевязывать его. Хельга поцеловала сына со слезами на глазах. Теперь, когда жизненно важное дело было исполнено, как подобает, мать могла дать волю своим чувствам. - Ты очень стойко и мужественно вынес то, как мы тебя мучили... мой мальчик...

-Это не так уж больно всё было, - прошептал Гуннар едва слышно. Несмотря на то, что конунг полностью обессилел, он изобразил на своём лице радостную лучезарную улыбку. - Я уже привык... - и Гуннар прикрыл глаза, наслаждаясь тем, что больше никакой боли не было.

-Теперь воля богов с тобою - от них зависит, будешь ли ты жить или умрёшь! Мы сделали сегодня всё, от нас зависящее, и даже свыше того!.. - сказала Хельга и растроганно погладила Гуннара по его спутанным волосам, нечёсаным вот уже около недели.

-Я думал... в Вальгаллу попаду... Но... летая меж мирами эти дни и ночи... я понял, что Он сомневается... и не спешит брать меня в Вальгаллу! Наверное, недостоин я... - прошептал снова Гуннар. Он испытывал блаженство после всех перенесённых мучений - ему даже говорить стало отрадно и дышать не так больно.

-Ты достоин... Только это не сейчас будет и не в этом году, - ответила мать Гуннару. - Постарайся, чтобы Один посомневался подольше насчёт тебя... выживи!.. Он... отстанет от тебя. Уйдёт, если поймёт, что ты хочешь жить здесь, с нами! - сказала Хельга, взяв гребень и начав расчёсывать его спутанные окровавленные волосы, длинной густой волной выбившиеся из-под повязки на голове. - Между прочим... Гуннар мой... у тебя сегодня... день твоего рождения... Даже час тот же самый! Уж в этот-то день ты не сможешь умереть!!! Асы не допустят такого! Дисы светлые, помогшие мне в рождении тебя на свет... вот уже тридцать пять зим назад... - помогут и тебе сегодня, поддержат... силы дадут. Всё ведь удачно обернулось, мой мальчик... - шептала Хельга Синеокая.

Гуннхильд было очень трудно сегодня осознать, что, оказывается, Гуннар Гроза Кораблей, её могущественный отец - для кого-то является маленьким и слабым, кто-то может его мальчиком и ребёнком назвать. Что самое интересное - отец позволял бабушке такие нежности и явно таял от них. Он, обычно столь суровый и строгий муж...

-Не знаю, матушка... Ведь я понял вдруг... за эти ночи и дни... что смерть - это совсем не больно и не страшно, что это... не конец! Это - праздник и счастье! Получше, чем день рождения в Мидгарде... Спасибо, что напомнила об этом... У меня из головы вылетело за эти дни... что ещё может быть какой-то... день рождения!.. - Гуннар вдруг в нежном порыве схватил и поцеловал руку своей матери.

Хельга позволила сделать это - она была рада таким редким изъявлениям глубокой любви со стороны своего сурового до жестокости и очень замкнутого сына.

-Сколько мне зим и лет, я забыл даже, ощущал себя... мёртвым. Время остановилось для меня... в эти четверо суток! Вся жизнь проходила пред моим внутренним взором... Всё-всё... Так непривычно, так быстро - то туда, то обратно... и я чуял... что ничего не будет больше... кроме Вальгаллы! - Гуннар пошевелился, хотел махнуть рукой по своей любимой привычке - но расслабленная рука почти не поднялась, не повиновалась ему больше. От сильного напряжения он тотчас же застонал - боль неожиданно остро в рёбра вступила.

-Не говори, родной, ничего сегодня... И пальцем даже не шевели... Рана твоя в груди срастётся!.. Гуннар... - Хельга, кончив расчёсывать его, сняла лёд с его груди - ведь кровотечение полностью прекратилось, зверски жестокая боль, изматывающая его, унялась. Мать укутала сына одеялом до самой шеи, чуя, что его сильно знобит и колотит от холода и обескровленности. - Поздравляю тебя... Считай - во второй раз сегодня родился! Асы дают тебе возможность... цени её, береги дыхание жизни в себе!.. - Хельга обняла своего сына за шею, и долго сидела, прижавшись к нему, грея его своим материнским теплом, которое, чуяла, всё ж было нужно ему, несмотря на его зрелые тридцать пять зим жизни.

-Я так мучился... - Гуннар снова нашёл в себе силы заговорить, хоть мать и запретила ему строго-настрого. - А когда Один... коснулся меня своим смертоносным перстом... мне стало отрадно, здорово, привольно. Все боли и мучения полностью прошли - и я оказался... в самой Вальгалле!!! Я... раньше... как и вы все... - Гуннар окинул довольно ясным для умирающего взглядом встревоженные и уставшие лица матери, Гуннхильд и Эйнара Скальда. - Боялся смерти немного... и сомневался в том, есть ли Вальгалла, не выдумка ли это неких хитрых людей, чтобы заставить нас храбро сражаться? - Гуннар заулыбался. Ему было забавно от воззрений некоторых людей Мидгарда насчёт Вальгаллы - встречавшихся не только в Валланде и в Стране Англов, но и среди самих норманнов, он хорошо то знал. - Теперь... понял... что Вальгалла есть... и что Там... лучше всего... лучше и быть не может... - Гуннар закашлялся, но кровь больше уже не выступила на его губах. - Вернулся вот сегодня... и всё та же поганая боль!.. Видно, пока людишки в Мидгарде - они боятся и мучаются всё время. Таков их удел - жалких дураков и трусов... рабов своей жизнёнки... рабов страха смерти... А я больше - не раб! Один сказал мне... чтобы я забыл напрочь всё, что видел и запомнил в Вальгалле... - а я не забыл и... вам кое-что говорю... Теперь не боюсь Его гнева, знаю я Его! Я и Ему - не раб! Я знаю истину, я был в Вальгалле - и вернулся... - тут Гуннара разобрал совершенно непонятный хохот.Викинги

Боль сразу же немилосердно резанула его по рёбрам - но он всё равно неистово хохотал, не обращая на боль больше ни малейшего внимания, хохотал даже сквозь слёзы в глазах и намертво стиснутые зубы. Его просто разобрало - и он не мог остановиться. Видимо, это было от существенного облегчения его мучений, столь неожиданного для него самого - или это просто от сильного истечения крови ему в голову ударило. Ещё Гуннхильд показалось - какое-то сильнейшее потрясение, случившееся, видно, с ним после этого ранения, или в течение тех трёх ночей и дней немыслимых жестоких мук, владело всем его духом, всем его разумом, и не отпускало его никак. Он увидел в Иных Мирах, за чертой смерти - то, что не дозволяется видеть и понимать живым людям. Нечто сильное и неведомое, наверное - вывело Гуннара за пределы его личности и самой жизни, освободило от страхов и смертных границ. Вот и хохотал он - не в силах справиться силами своего рассудка с тем, что он вдруг увидел и понял. Один как Повелитель Безумия, запретивший Гуннару говорить им, простым смертным, о том, что ТАМ - явно коснулся самой души Гуннара своими властными перстами... Не дайте, асы светлые, увидеть подобное, узреть запретное, недоступное и тайное! Интересно - может, у Гуннхильд от ТАКОГО рассудок повредится куда больше, чем у отца с его мощным воинским разумом и большой силой воли и духа... и она - вовсе не справится, безвозвратно уйдёт в просторы тёмного безумия? Ибо - от одного только этого смеха Гуннара сейчас она осознавала, что скоро сама тронется рассудком. Тронется намного сильнее и скорее - чем Гуннар, дух которого измождён не только поражением да пережитым потрясением от встречи с неведомыми и недоступными тайнами Иных Миров, но и тяжёлой болезнью израненного, пронзённого насквозь, тела. Гуннхильд, что бы ни было, постаралась понять смех своего отца сейчас - несмотря на совершенную его неуместность этой ночью, да ещё в устах тяжело, почти что смертельно, раненного человека... Смех - звучащий, на слух Гуннхильд, куда ужаснее, чем смех Хёгни Гьюкасона с вырезанным врагами наружу сердцем.

И Гуннхильд вдруг поняла, слушая его и глядя на него сейчас - что Гуннар точно будет жив и даже встанет на ноги. Несмотря на свою одержимость Вальгаллой и мирами мёртвых, на все свои воззрения насчёт того, что конунгу, проигравшему сражение, не стоит жить вовсе. Несмотря на законы, управляющие всем Мирозданием, пока не наступит Рагнарёк. Просто Гуннар не устоит перед великим соблазном переиграть волю асов, посостязаться с самим Одином - и победить. Умение идти во всём наперекор точно должно было спасти Гуннара Грозу Кораблей и на этот раз. И его жуткий смех сейчас - тоже на самом деле шаг наперекор и Одину, и Судьбе, и смерти.

-Я знаю, что ты точно был в Вальгалле. Как все павшие в битве... Чуяла это, - прошептала, вся дрожа, Гуннхильд Гуннарсдоттир, сжимая руку своего отца что есть силы.

Потрясение всё ещё не покидало её, хотя все раны уже перевязали и сильные муки оставили Гуннара. Странный и страшный смех отца тоже способствовал тому, что Гуннхильд вся дрожала, самый дух её занимался внутри груди - и Гуннхильд не знала, что делать, как же унять эту холодную трясучку от волос на голове аж до самых кончиков ногтей. Глубинный ужас от столкновения с непонятным, немыслимым и неизведанным довлел над нею.

-А ещё мне это снилось. Снилось, что ты в Вальгалле пируешь в красной рубахе... Но... Ты вернулся. Немногие могут это. Правда... Я... не знала... что такое вообще может быть! - ещё досказала Гуннхильд глухим прерывающимся голосом.

-Это может быть, Гуннхильд, - сказала девушке Хельга Синеокая. - Хотя даже на моём большом веку... такое впервые... И не думала - не гадала я... что это случится прямо с кем-то из нашего рода, из нашей семьи! И я в первый раз... за всю жизнь мою... перевязала смертельную рану - и могу сейчас даже ручаться за жизнь Гуннара. Пока я сидела тут... не видела я его хамингью в Иных Мирах. И фюльгью его не видела сейчас - скорее всего, наш Гуннар сын Гисли выживет. Не по зубам, видать, и смерти самой мой сын оказался!

-Спасибо сейчас... что вернули меня... Смогли всё-таки! - прошептал Гуннар, слабо улыбаясь. - Вы молодцы все... Не испугались, не опустили руки... не слушали мои слова... что вырывались из меня от тоски и муки... от полной потери надежды... Родные вы мои! Так долго... не видел вас... И вот... я рад!

-А уж как мы-то рады, что ты сейчас говоришь с нами... и достаточно ровно! - воскликнул Эйнар Скальд, взглянув на Гуннара. - И смотришь на нас прямо, осмысленно, потусторонних видений больше нет у твоих глаз. Ты такого наговорил Гуннхильд и мне о Вальгалле, пока мы перевязывали тебя, что думали - в любой миг ты Туда уйдёшь, ты... на пороге Там всё время стоял, у Ворот самых...

-Я уж плохо помню, что наболтал вам... Простите, если скверные вещи!.. Боль чересчур сильная была - видать, разум помутился мой! Я... Там был... внутри... или рядом... все эти дни... Вальгалла стала привычней для меня, чем мир живых... Потому и говорил так... и думал... вслух, наверно, раз вы слышали... - сказал Гуннар. - Не хотел так... пугать вас... а получилось! Полагал - сразу уйду, чтобы не отягощать вас лишний раз видом моих ран, моих мук... Не вышло! - Гуннар снова усмехнулся. - Вы вдоволь насмотрелись... на всю эту кровавую дрянь! - тут Гуннар окинул своим взглядом валяющиеся на полу и на столе окровавленные тряпки, лужу крови на полу, кровь на одежде и руках Эйнара, Хельги Синеокой и Гуннхильд.

Только сейчас он ясно увидел всё, что было вокруг - и был даже рад наконец-то узнать любимую залу своего родного дома. Раньше Гуннар почти не замечал ничего. Так ушёл внутрь себя, превозмогая боль и сосредоточившись на глазах Гуннхильд да на подступающих при каждом прикосновении лекарей к ране видениях - в которых то вращались в воздухе окровавленные мечи, сменяясь зеленоватыми секирами, то прямо в полутьме вспыхивало круглое, как щит, золотое сияние, похожее издалека на чертог Вальгаллы. Гуннар улыбнулся - оказывается, в его воспалённом от страданий воображении яркий свет от направленной на него лучины казался золотым щитом у ворот самой Вальгаллы или отдалённым огнём Вальгринд, Ворот Павших.

-Ничего, отец... Всё ведь прошло. И твоя кровь - не дрянь, - тихо и проникновенно сказала Гуннхильд ему на ухо.

-Да это дело дрянь, моя Гуннхильд... - шёпотом произнёс Гуннар, приподняв на себе одеяло и строгим внимательным взглядом посмотрев на свою перевязанную грудь, где слева было круглое красное пятно.

-Сильно болит у тебя сейчас? - спросила Гуннхильд, увидев, как напряжённо он уставился на рану под повязкой.

-Да нет... Сейчас вообще хорошо... Эта дыра во мне всё-таки так куда лучше выглядит! Просто дрянная вещь рана от копья, моя Гуннхильд... От неё обычно - не выживают. Не понимаю - как не сдох сразу, как жив остался? Как бы потом... мне не сдохнуть в ещё больших муках! - Гуннар тяжело вздохнул, глядя дочери в глаза. - И вам тяжелее потом будет мои муки видеть... Трудно это всё...

-Мне не трудно, - прошептала Гуннхильд. - Только бы ты жил! - и она поцеловала отца прямо в бледно-зелёные тонкие губы.

-Не могу за это ручаться... дочь. Это как Одину будет угодно - захочет ли меня потом забрать к себе, или нет... Воля Его! Сил нет во мне, теперь пальцем не могу пошевелить даже... От моей воли... больше уже ничего не зависит!

-В тебе ещё есть сила, отец, - проговорила Гуннхильд. - Руку-то ты мне вон как сжал! - и Гуннхильд показала ему свою затёкшую сдавленную руку с ярко-синими и алыми пятнами от всех его пальцев и ладони.

-Прости, дочь. Твоя тонкая нежная рука не должна была такое терпеть... Это у меня невольно получилось... - и Гуннар, страшно напрягшись, коснулся её пострадавшей от его смертных мук руки, даже трепетно погладил подушечками пальцев.

-Тебе худо было очень и больно - я нарочно хотела, чтобы ты сжал мою руку! - обратилась к нему Гуннхильд проникновенно. - Тебе так легче терпеть боль было, я знаю...

-Верно ты поняла... родимая... Но всё равно - прости за это! - прошептал отец ей почти на ухо виноватым тоном.

-Теперь отдыхай. Набирайся сил... Крови ты очень много потерял, силы беречь надо, - сочувственно прошептала Гуннхильд. - Не двигайся совсем... Кровь восстановится, надеюсь, в твоих жилах. Ладно?

-Не знаю уж, осталось ли во мне сколько-нибудь крови... вон как натекло везде! - конунг окинул взглядом окровавленную залу Гуннарсхуса. - Я почти весь пустой... не чувствую, что во мне кровь и жизненная сила ещё есть... Если жив останусь в эти дни... тяжко мне совсем придётся, чую... Это сейчас ещё ничего - потом болеть эта сволочь будет гораздо хуже, горячка начнётся, знаю...

-Ты и это дальше вынесешь - если сегодня такие муки страшные одолел... без единого стона... - и Гуннхильд легко и ласково погладила отца по лицу, а Гуннар прильнул щекой к руке дочери, прямо как большой и при этом тяжело больной кот.

-Похоже, выжил... после поражения... - Гуннар мрачно усмехнулся. - Но как же мучиться дальше... неохота!

-Асы и дисы помогут тебе, отец... Ты справишься - как-нибудь. Мы все - с тобою будем. Я... не оставлю тебя... наедине с твоей болью... - серьёзно и грустно сказала Гуннхильд, теперь гладя и целуя - мелко так, неумело - его бледную руку.

-Хорошо... Спасли, конечно, вы меня - и дальше спасать хотите... Только жить-то мне не больно охота. Все люди мои погибли. Я... видел их смерть... и их погребальный костёр... Я... должен был с ними пасть... пойти в Вальгаллу прямо там, с ними... вместе... Это... здорово бы - все добрые друзья они мне... были... соратники... сотрапезники!.. - Гуннар с горечью в голосе улыбнулся. - Олав-конунг, гад, низложил меня и срубил мою боевую славу... на корню всё обрубил! - рука Гуннара тут сжалась в кулак от сильного гнева, несмотря на его ужасающую слабость. - Ладно бы... меня одного прикончил... а то - всех! ПОЧТИ ЧТО ВСЕХ! - лицо Гуннара совсем исказилось, от последних слов, почти что крика исстрадавшейся души, он закашлялся, а после зажмурил глаза от боли. Потом - тяжело застонал, сквозь наглухо сомкнутые челюсти.деревня викингов

     Гуннхильд поняла - это всё было вовсе не от мучительной боли ран, а от одних лишь воспоминаний о смертоубийстве в кровавом морском бою, об огромных и тяжких для сердца Гуннара-конунга потерях.

-Не надо так... - глубоким голосом промолвила Гуннхильд, нежно погладив отца по голове. - Рану растревожишь, кровь опять пойдёт, больно будет... Не вспоминай... ПРОШУ! - тут она повысила голос, тоже почти что в страдании.

- Она желала скорее утешить его дух, чем израненное больное тело.

-Пускай... так больно будет... как я того заслуживаю... и не надобно мне... никакого утешения, дочь... ни в чём... - тяжко прохрипел Гуннар, заглянув ей испытующе в самые глаза. - Ты... должна понять... ты... меня понимаешь...

-Да... - прошептала Гуннхильд, ощутив всю бездонную и ледяную сейчас глубину его глаз.

-Раны - пустяк... по сравнению с тем... что... было... Всё было... разрушено... убито... испоганено... и все воины мои... мертвы... я видел их мёртвые глаза... - взгляд Гуннара тут застыл, глаза вовсе не мигали, и это было страшно. У Гуннара сейчас был почти что мёртвый взгляд, подобный тем самым мёртвым глазам павших, о которых Гуннар вдруг вспомнил. - Им... позора нет - мёртвые срама не имут... - Гуннар продолжал тяжело. - А мой позор... кроме всей этой жуткой памяти... - будет со мною... навек... как и мой разрушенный корабль... Это - невыносимо... а не раны... только - это!.. Жаль... что не подох... не... посчастливилось... - и Гуннар с этими словами хрипло усмехнулся. - Но... ещё не поздно... Может, ещё и сдохну! Отрадно... лишь это... и будет... мне... - Тон его слабого голоса был слишком мрачным - полным даже не столько бездонной горести, сколько самой смерти.

-Гуннар, молчи! - строго сказала ему Хельга Синеокая, отлично расслышав всё, что он говорил дочери, хотя говорил он предельно тихо, почти что шептал. - Хватит горя на сегодня! И так - всё вокруг как в кошмаре мар полуночных! Ты вернулся - это главное... и враг до конца не уничтожил ни тебя, ни твою дружину! - Хельга сжала руку сына, довольно крепко.

-Враг... убил меня... Он меня ДО КОНЦА уничтожил вместе со всем моим хирдом... он пронзил меня и воздел на копьё... уничтожил... - совершенно безнадёжным шёпотом бормотал Гуннар, всё с такими же неживыми остановившимися глазами. - Он победил меня... конунг Олав Меткое Копьё... Он торжествовал... Он... плюнул мне в самое лицо... осквернил меня... Всё равно что изнасиловал... как рабыню... - Гуннар усмехнулся ещё более мрачно. - На груди моей ногою своею... отплясывал... - тут он тихо застонал, вспоминая, глаза его зажмурились в болезненной натуге. - Побеждённому, мне - не жить... побеждённые не должны оставаться в живых... Нет у воина... и вождя воинов... такого права... я... не смею... жить... ПОСЛЕ ВСЕГО.

-Всё позади, Гуннар, - сказала Хельга, тоже, как и Гуннхильд, пытаясь утешить его, отвлечь от постоянно терзающих его воспоминаний. - Уже позади... и останется далеко-далеко... всё дальше и дальше во времени, а ты будешь здесь. Олав Меткое Копьё, недруг твой, тут-то уж - тебя точно не достанет. И тебе - выздоравливать от ран твоих надо, выкарабкиваться! Не вздумай... оставлять нас без себя, сын! ТЫ - нужен НАМ! Здесь и сейчас, Гуннар! Победителем ли, побеждённым - но ТЫ нужен нам ЖИВЫМ... и здоровым, Гуннар... - мать тут погладила Гуннара по бледному холодному лбу. - На кого же ты нас всех оставишь здесь, если... - тут у Хельги голос свело, и она замолкла, не договорив и уставившись на перевязанную окровавленную грудь Гуннара застывшими глазами.

-Если... умру? - шёпотом спросил Гуннар, поняв смысл этой речи матери до конца. - Что ж... значит надобно так. Значит - Судьба... - Гуннар с огромной тяжестью и болью вздохнул. - Может, и лучше оно так... невелика потеря теперь будет. О побеждённых конунгах... в этом мире долго не плачут. Как-нибудь... переживёте... а после - и не вспомните... - и Гуннар устало прикрыл глаза. Его томила невозможная слабость, ко сну клонила всё время.

-Отец! НЕТ! - вскричала Гуннхильд в ответ на эти жуткие слова, к которым, судя по ровному голосу отца, сам он давно уж мысленно привык. - Ведь это... коли умрёшь ты... будет лишь на руку твоем врагу, Олаву сыну Орма! - и Гуннхильд сверкнула глазами на отца почти что бешено, яростно как-то. - Он будет ещё громче и веселее - пить, плясать и веселиться! По твоей смерти!

-Да... но стало мне от того - как-то уж всё равно...

-Нет, Гуннар Гроза Кораблей, тролль возьми тебя! - выкрикнула Гуннхильд всё в том же исступлении, железно сжимая руку отца, даже не обращая внимания, что ему от того больно. - Тебе не всё равно, я знаю тебя! Тебя не устраивает - ни его победа, ни его торжество! Потому - и выживи, и одолей его с новыми силами! Знаю, ты сможешь - есть в тебе такая воля и мощь! Не позволяй твоем недругу - слишком долго плясать да веселиться на трупе твоей славы!!! - девчонка Гуннарова тут совершенно изменилась.

Дух неудержимой ярости вселился в неё, она вся раскраснелась, волосы на голове чёрные зашевелились - и остановить её было нельзя. Сейчас она даже на миг позабыла, что отец был слишком тяжело ранен и кровью за ночь изошёл почти что насмерть. Гуннхильд так прониклась его злостью и досадой за поражение дружины Алого Дракона, что жаждала мести даже куда больше, чем сам пострадавший от победной мощи конунга Олава Меткое Копьё Гуннар Гроза Кораблей.

Гуннар был слишком изнемогший - бешеный порыв дочери, конечно, дошёл до его души, но не пробудил его от болезненного, сковавшего его дух и тело намертво, оцепенения. Он процедил сквозь зубы, холодно и безжизненно:

-Всё равно - Олав Ормссон... сволочь большая... - Гуннар снова закашлялся жестоко, замолк на время, но потом продолжил. Великая ненависть к Олаву всё же чрезмерно сильно владела им, даже на самом пороге Врат Смерти. Подавляла огромную слабость и немощь, заглушала все муки, и телесные, и душевные - ибо и была на самом деле главной причиной всех нынешних терзаний Гуннара сына Гисли. - И я... уничтожен им... Не смог в бою одолеть его... верно... и не смогу... сил не хватило... - и теперь-то... уж точно... не хватит... - Гуннар судорожно глотнул воздух, с тихим всхлипом.викинг

Он упрямо говорил, несмотря на все запреты говорить, на горестные покачивания головами Гуннхильд и Хельги - несмотря даже на то, что говорить было мучительно до смерти для него сейчас. Словно боялся - вот потеряет память, когда боль воспаления в ране совсем победит его... отойдёт вот в Вальгаллу в безмолвии и беспамятстве - и не успеет сказать им, живым, то, что на сердце у него смертным грузом лежит. Не успеет завещать свою память и свой долг мести - чтоб исполнили за него, коли сам Гуннар не в состоянии её исполнить будет по смерти, а ведь клятву Одину на крови давал когда-то. Ни одно поражение - не оставлять безнаказанным, неотомщённым... ни одного пятна позора на своей ткани Судьбы, сработанной норнами на славу, ни одной тени в золоте щитов Чертога Всеотца для Вечных Воинов...

-Слишком большая сволочь Олав-конунг - да не по моим зубам! - тягостно продолжал Гуннар, всё через ту же жестокую боль. - И дальше он будет жить и веселиться - станет ещё большим... гадом.. сродни... Йормунганду самому... и мерзостной жопе Хель! Корабль... ведь... испортил мне... отродье змеиное! Испоганил... Алого Дракона моего... - зубы Гуннара тут скрипнули и в боли, и в гневе, который разве лишь так мог сейчас вырваться наружу. - Вряд ли поплывёт теперь. Досадно мне, Гуннхильд... и Хельга, матушка милая - печально и грустно... Тогда, ясно - очень тяжело будет... исцелиться мне... может, и не удастся... ведь мало надежды совсем... я знаю хорошо... - Гуннар тут снова тронул рукой свою окровавленную повязку на груди и сурово замолчал, погрузившись на время в себя.

-Удастся! - уверенно, звонко и твёрдо изрекла тут Гуннхильд, снова сжав руку отца в своей до боли.

Она любой ценой жаждала вырвать его из плена его безнадёжной душевной боли и тоски. Звонко говорила об удаче и надежде - зная, как и все у ложа Гуннара, что надежды совсем мало, почти что никакой, на его исцеление от раны копьём в самую грудь.

-Не... В таком состоянии мне вряд ли... одолеть все эти мои раны. - прошептал ещё Гуннар, почти что не раскрывая своих уст. - Они ведь хорошо срастаются только у победителей - у тех, с кем удача и радость! - и Гуннар глубоко поглядел в самые глаза дочери. - Если бы... в час победы... - то мог бы ручаться... за свою жизнь... смертная мука не подошла бы ко мне... так близко, - мёрзло шептал он безо всякой интонации. - Ныне - нет... Сила тьмы... раздавила меня. Я... не вынесу... муки... Я... побеждён - и нет мужества терпеть... Во мне... силы нету... Сейчас - едва-едва вытерпел... как рану вы мою лечили... А дальше... - не превозмогу... не пересилю... не выживу... больше уже... не вынесу... - голос его свело, он больше не смог говорить - замолк, стиснув челюсти изо всех сил.

Гуннхильд долго молчала, гладя его усталую измученную руку и обдумывая каждое слово, с трудом выдавленное им из глубины его груди. Потом вдруг произнесла - необычайно глубоко для юной девушки, никогда не бывавшей ни в одном сражении:

-Ты не побеждён, отец мой, до конца. Хотя бы потому, что не погиб. И в плен не попал - не мучили тебя, в рабство не продавали! Раны... конечно... будут терзать тебя, но не сломят, знаю - с твоим-то мужеством! В тебе есть огромная, мощная воля! Ты... одолеешь всё сейчас - и с тобою потом... ещё будет удача, и будет радость у тебя! Возможно, такая... какой ты и никогда не ждал! Корабль твой оживёт, раз смог доплыть... в такую страшную погоду. Починят его твои люди, высмолят, голову новую на штевень водрузят! Алому Дракону жить - пока ты живёшь... и бороздишь моря. Знаю... - Гуннхильд светло улыбнулась, с надеждой глядя на отца. - Мы все - поможем тебе! Выдюжишь ты и новое войско соберёшь! Верю - стать тебе ещё победителем! Раз ты выжил сейчас - значит, боги держат тебя здесь, в Срединном Мире... для новых дел и побед! Они, верю я, не исчерпали свой замысел насчёт тебя - для чего-то великого они тебя... оставили! - и Гуннхильд в порыве пожала руку отца, отдавая ему свою молодую силу, жажду жизни и надежду.

Гуннар слышал всё - и слушал почти что... с радостью, как бы ни была неуместна она сейчас, когда горячее горе после поражения не остыло ещё. Он был рад - за свою Гуннхильд. За то, что она такою выросла - за то, что он сам увидел, КЕМ же она стала. Он смог всё же вздохнуть, чтоб ответить ей на ТАКИЕ слова:

-Спасибо, Гуннхильд моя дорогая! - на глазах у отца тут даже слеза показалась, подумалось Гуннхильд Гуннарсдоттир. ТАК потрясла его - столь проникновенная и ободряющая речь, СЛИШКОМ нужная ему сейчас. - Уж этого-то я... ТАКИХ твоих слов... не забуду никогда! - и Гуннар изо всех оставшихся после его мук сил сжал её ладонь в своей. Пожал тонкую руку дочери, как руки его верных херсиров и дружинников. - Как-нибудь... возможно... ещё проживём, моя Гуннхильд! Верно? - Гуннар сын Гисли тут вдруг неожиданно радостно заулыбался - во весь рот.

Гуннхильд кивнула головой в знак согласия и, улыбаясь, положила вторую свою руку на его ладонь, взглянула ему в лицо. Такие слова отца ей нравились уже гораздо больше. Жажда жизни, пусть и очень слабо, наконец-то засветилась в глазах Гуннара, в полумраке цветом своим похожих на глубокое море. Гуннхильд ему ещё многое бы сказала - но тут заметила, что глаза его вдруг закрылись, расслабившаяся рука выскользнула из её ладоней, голова запрокинулась на подушках. В испуге она вцепилась в Хельгу, сидящую рядом. Эйнар тоже взволновался и схватил Гуннара за руку, что есть силы. Хельга сначала, видя, что сын её совершенно неподвижен, взволнованно послушала грудь Гуннара - есть ли дыхание, потом потрогала сердце, жилу на шее и пощупала, бьётся ли кровь в руках. Потом, сердечно улыбнувшись, Хельга поцеловала Гуннара в лоб и поправила на нём одеяло, закутала тёплой шерстяной тканью его ноги, потушила слишком яркие лучины. На лице Гуннара была ясная улыбка, ни один мускул больше не напрягался - удивительно спокойным вдруг стало лицо его. Даже синеватая бледность немного сошла с лица и вокруг глаз. Гуннар снова стал почти таким же красивым, каким был до этой своей раны.

Гуннхильд, не понимая такое спокойствие бабушки, почти прорыдала:

-Бабушка! Отец... умер? В Вальгаллу ушёл, да?

-Да что ты, дисы светлые с тобой! - смеясь, ответила Хельга Синеокая. - Утомила ты его своими речами, красавица! Складно так о кораблях и победах вдруг заговорила - вон как заулыбался сразу наш Гуннар, поуспокоился... Заснул просто он! Сильно намучился, перенапрягся - и в сон провалился неожиданно. Утомился совсем! Видишь — дышит...

Грудь Гуннара и впрямь слегка приподнималась под одеялом и шкурой - дыхание было очень слабым, прерывистым, но всё-таки заметным. Отец Гуннхильд, точно - провалился сразу же в очень глубокий сон. И лучше бы - совсем без сновидений, чтобы память о поражении в битве утряслась в мозгах и начала забываться, а мощь тела приступила бы к заживлению всех ран, к самоисцелению.

-Да... - прошептала одними губами Гуннхильд и легко поцеловала отца в прохладный белый лоб, сейчас совсем безмятежный.

-Спит спокойно, пока не больно ему,  - сказала ещё Хельга, потеплее закутывая его в шкуру и слегка гладя по пронзённой груди. - Рана во сне лучше затягиваться будет...

-Это хорошо очень, - сказал Эйнар Скальд со вздохом. - Не спал-то Гуннар наш вот уже четвёртую ночь! Перед битвой сны страшные снились ему. Дурно тогда спал он, глаз почти не сомкнул - не напрасно, это уж точно, если вспомнить сейчас то, что у Судрэйяр нас настигло! Потом от раны совершенно жутко мучился во время дороги домой... Пускай спит конунг! Хотя бы отдохнёт... после трудного викингского похода. Сил наберётся... может - и выздоровеет... раздумает в Вальгаллу идти, расхочет помирать!

-Конунг твой спит - и тебе спать пора, парень! - строго, но ласково, сказала Хельга Синеокая. - Вид слишком усталый у тебя, многое ты вынес за эти дни и ночи... и глаз не сомкнул сегодня - почти что до утра, ведь... скоро светает... И ещё - сам ранен. Как рана-то? Удобно перевязан? Болит? - спросила его Хельга с добрым участием.

-Немного, - Эйнар устало улыбнулся, трогая своё перевязанное плечо. - Всё удобно... Это ничего... не то, что у Гуннара!

-Ложись, спи! Гуннхильд постелет тебе. Хочешь, прямо здесь, в зале, на почётной скамье - она большая, хорошо спать на ней будет! Это тебе не корабельная скамья в шторм под дождём! Дома, под крышей, прямо у горячего очага...

-Ага, - Эйнар зевнул.

То ли выпитое успокоительное снадобье подействовало наконец, то ли Эйнар расслабился, осознав, что сегодня жизнь Гуннара была уже вне опасности. Уверенное спокойствие твёрдой земли под ногами, наконец-то, после долгого плавания, общество добрых и заботливых женщин, бабушки и внучки, да обстановка большого дома Гуннара с тёплым очагом посередине - кажущаяся особенно уютной после долгого, опасного и трудного военного похода, на прогибающихся досках одного и того же тонущего корабля, плечом к плечу вместе с грубыми, немытыми и нечёсаными мужиками, изнурёнными битвой, ранами, голодом и холодом, подобными ему самому - тоже сделали своё дело, совсем расслабили и умиротворили Эйнара Скальда.скальд

-Только мы тебя сперва накормим, скальд! Рожа у тебя голодная - вон как щёки впали! Гуннхильд, давай разогреем каши для скальда! - сказала ещё Хельга и велела Гуннхильд накрывать на стол, несмотря на совсем неурочное время. Или слишком позднее для ужина, или слишком раннее для завтрака - смотря как взглянуть на это.

     В это время приглядывать за Гуннаром остался трэль Льот сын Бьёрна, бывший пленник - любивший своего хозяина больше, чем самый верный и преданный пёс из псарни Гуннара сына Гисли. Льоту сыну Бьёрна доверяли во всём, доверили его рукам и тяжелобольного Гуннара - это был честный трэль, скорее воспитанник Гуннара, чем его раб. Тем более - Льот сын Бьёрна умел лечить тяжёлые раны и был сведущ в колдовстве почти что как сама Хельга Синеокая. Льота ведь когда-то воспитывали финны, народ его матери - так сам Льот говаривал не раз - а финны колдовской народ, все поголовно мощные шаманы и отличные знахари. Льот сможет заговорить тяжкую боль раненого Гуннара своими финскими заклинаниями и заунывными песнями, вгоняющими каждого, кто их услышит, в глубокий сон. Такой уж плавный, снотворный язык у этих финнов-колдунов - слова слишком большие, длинные, мягко да сладко звучащие и совершенно непонятные...

Продолжение следует….

 

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: