ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 24.12.2017 в 11:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 696

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  

Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

 

 

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

Пролог

 1-8.  9-19.    20-26 .

 

 Глава 1

Часть 1.  Часть 2.  Часть 3Часть 4.  Часть 5. Часть 6.  Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10.  Часть 11.

 

Глава 2.

Часть 1Часть 2, Часть 3, Часть 4, Часть 5, Часть 6Часть 7

 

 

 

 

Тормод Умелый

Память

 

 Тормод сын Торбранда, исчерпав все лучшие запасы своего красноречия во время разговора с дочерью конунга о Гуннаре сыне Гисли и Торбьёрне сыне Кари - снова тяжело замолк. Торд тоже теперь молчал - еда и питьё прибавили ему силы да бодрости, только вот не убрали дурацкую боль в сломанной кости. Отвернувшись к стене и тихонько ругаясь про себя, Торд растирал больную ногу. Тормод Умелый искоса поглядывал иногда на Торда - как тот мучается да поругивается тихо-тихо. Торду, что ни говори, тоже хорошенько досталось в битве с Олавом Меткое Копьё - ногу пониже колена секирой чуть не отрубили! Это Торд бодрый такой, всё крепится, рану свою за лёгкую почитает - а нога болит немилосердно. пьяные викингиКогда перевязывали эту ногу, Торд, ни капли не стесняясь, орал благим матом да ругался самой хельской непотребщиной во весь дух - правда, потом долго хохотал во всё горло, когда уж всё прошло и ногу в лубок заключили. Торд такой - всё нараспашку да со смехом, даже когда плохо совсем. Правда, Тормоду Умелому тут была хорошая польза от нрава этого товарища по викингу - Торд ободрил и поддержал Тормода, когда настал Тормоду черёд мучиться при перевязке раны, а потом долго приводил Тормода, потерявшего от боли сознание, в чувство и отливал водою. Приведя в чувство и отхлестав Тормода по щекам - Торд первым же делом рассмешил его, рассказал смачную забавную сагу об Олаве Меткое Копьё, ранившем Тормода...

 Состояние Торда Острой Секиры не слишком беспокоило Тормода Умелого - хоть и постанывал иногда от боли Торд, и ругался на эту самую боль. Этому - всё нипочём. Ничто не задевает глубоко и надолго дух Торда сына Торира. Случись Рагнарёк - Торд и тогда будет, хохоча, твердить, что всё ему нипочём. Будет ржать да ругаться - и на Волка Фенрира, и на Змея Йормунганда, и на Хель саму, и на приближающийся Нагльфар, и на коварного Локи! Вот бесчувственный Торбьёрн Карасон да бездонные почерневшие глаза Гуннхильд, устремлённые лишь на одного Торбьёрна и немигающие - беспокоили дух и разум Тормода Умелого куда сильнее, поселяли на душе у Тормода безотчётную тревогу. Тормод сын Торбранда потому и замолк в задумчивости - просто больше не смел говорить с девушкой-невестой о слишком суровых тяготах мужей-воинов, да об обречённости её жениха на скорую смерть от ран. Что он может сказать ей ещё, чем утешить? У него вовсе не хватит ни сил, ни слов, чтобы нежно исцелить женское горе. Гуннхильд сурова, конечно - не по-детски, не по-девичьи, не по-женски. Её весьма сильный, как это видно по беседе с нею, ум - занимали явно не только веретёна, прялки, кросна и узорные ткани, но и военные походы её отца, и воинская удача её жениха. Но всё-таки она - просто девушка, а не воин, как он, Тормод Умелый, испытанный в многочисленных боях. Ей, верно, нужны совершенно другие слова - чем тем, с кем он привык делить корабельную скамью, спальный мешок и сушёную рыбу, с кем он не раз пролил вместе кровь за интересы Гуннара-конунга... Отвернулся Тормод от девушки к стене, несколько раз горько вздохнул - подсел поближе к очагу, чтобы согреться, и, едва слышно скрежеща зубами, принялся убаюкивать свою раненую левую руку.

 

* * *

     В битве один из врагов - то ли сам Олав сын Орма, то ли ещё кто, Тормод не разобрал в бурлящем кровавом месиве да в сумраке - достал боевым топором левое плечо Тормода, разрубив его щит в щепы одним ударом. Сначала Тормод, полностью во власти битвы и своего отчаяния - от того, что Гуннар, сражавшийся рядом с ним, пал от копья Олава-конунга - не почуял раны вовсе. Понял, что ранен - лишь тогда, когда само его тело, без участия воли, начало оседать всё ниже и ниже по бортовым доскам корабля. Взглянул - из плеча била гейзером ярко-алая кровь, и её много успело вылиться наружу. Быстро перетянул руку наскоро сделанным жгутом, вправил вывернутый сустав - а после этого понял, что уже не сможет подняться с того места, куда упал. Огненная боль резко вспорола его руку раскалённым докрасна лезвием, отдалась в груди, в самом сердце - и наступила полуночная кромешная тьма. Всё остальное, уже после битвы, Тормод помнил, как во сне. Помнил - несмотря на то, что весь вечер после битвы пролежал он на дне корабля без сознания, ночью ему, почти что однорукому из-за раны, пришлось, как и всем другим уцелевшим, бесконечно черпать вёдрами воду с днища корабля да из небольшого склада под днищем, залитого ледяною водою до отказа. В ушах у Тормода звенело от постоянного плеска воды, в глазах стояла тьма, голова гудела и все кости в теле ломило так, словно его долго били. Боль раны даже как-то поуспокоилась на фоне всего этого. Да ещё во время такого отчаянного сверхнапряжения борьбы со смертоносной силой моря и его богов... Перевязать рану по-человечески, обездвижить сломанную кость руки да немного утолить боль - смогла Тормоду Умелому лишь Хельга Синеокая, сведущая в магии исцеления мать Гуннара-конунга, уже здесь, в Гуннарсхусе.

 

*   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *   *

После перевязки рана, правда, болела не меньше - хотя, в общем, заметно полегчало, морок от острой и обильной потери крови ушёл от глаз Тормода прочь. Ведь - особенно сильно вся боль ощущается в уюте дома у тёплого очага, а не на корабле посреди ледяных волн, пронизывающего ветра и дождя со снегом. Разговор с красивой, умной и такой сильной духом Гуннхильд Гуннарсдоттир уменьшил на время боль - теперь же боль в сломанной кости и взрезанной крупной жиле снова резко ворвалась во всё его существо, озноб скрутил его и заставил ёжиться у очага, лязгая зубами, которые, простуженные, тоже сильно щемило. Но Тормоду Умелому - не впервые приходится безмолвно терпеть боль опасной раны, он выдержит и справится. Тем более, что рядом - куда более опасно раненные люди, те, которых уже присмотрел себе Один для воинства Вальгаллы. Стыдно, мыслил Тормод сын Торбранда, тому, кто довольно легко отделался в битве с Олавом Меткое Копьё - ныть и стонать при тех, кому не повезло, кто обречён умереть в жутких мучениях и боли.

 очаг

А Гуннхильд - всё сидела и сидела над Торбьёрном безмолвной серой тенью, печально качая головой. Тормоду Умелому было трудно сейчас смотреть на дочь Гуннара - скрывающую своё горе, но ему-то всё равно всё было яснее ясного. Мужество её было очевидным и достойным огромного уважения - только для её тринадцатилетней жизни это самые первые потери. Видно всё ж по глазам - особенно человеку опытному. Девочке будет - слишком, слишком тяжело. Но - такова жизнь, она тяжела и сурова, не каждый может вынести её. От неё - одна боль, как вот сейчас, в сломанной пораненной руке Тормода. Асы многим людям дают испытания, намного превышающие человеческие силы... Надо - привыкать и переносить всё достойно. Жаловаться - нельзя при этом ни на что. Это - и слабость, и... всё равно никто не услышит. Ни наверху, ни внизу.

 

* * *

     Гуннхильд поцеловала Торбьёрна сына Кари в серо-бледный лоб, поправила спутанные волосы. Торбьёрн был сейчас холодный и бесчувственный. Гуннхильд не стала даже и пытаться привести его в чувство - она чуяла, что он просто не выдержит жестокой боли в своих тяжёлых ранах, если придёт в себя. Она не желала, чтобы любимый мучился. Даже если он сейчас умирал - пусть умрёт, будучи без сознания, умрёт во сне. Только бы ему не было больно... Долго она ещё смотрела на него - и ей хотелось плакать от сжимавшей всё её сердце жалости, но она не могла. Она больше не могла, не смела плакать, не смела даже и пытаться плакать или хотя бы пустить слезу - УВИДЕВ ВСЁ, что произошло сегодня. Невыплаканные слёзы переполняли грудь, растягивали её, взрезали, разрывали, тяжко давили на всё существо Гуннхильд - но она не могла выплеснуть своё горе наружу в плачах и стенаниях, как Деллинга это делала у ложа Гуннара. Невыраженная боль жгла Гуннхильд изнутри - сильнее раскалённого железа и красных угольев. И, чем больнее внутри было у Гуннхильд Гуннарсдоттир - тем больше появлялось какого-то странного внешнего спокойствия, какой-то отрешённости и тупой безучастности. Это было хуже всего. Гуннхильд была - убита. Как те дружинники отца, что полегли в битве у далёких Судрэйяр - принёсшей Гуннару, отцу её, дурную судьбу, долю горя и боли. Сокрушительное поражение и тяжёлую рану, едва ли совместимую с жизнью... Самый дух Гуннхильд был убит - после этого сражения-поражения Гуннара-конунга. Счастье - разбито, взрезано болью насмерть, разорвано на куски, сожжено и развеяно пеплом над морем. Похоже, душа её просто враз сгорела - как сгорают трупы на погребальном костре. Прежняя Гуннхильд с её необъяснимым безудержным весельем, с её наивными желаниями и девическими мечтами о любви и счастье - взяла, да и умерла. Отныне её - больше нет.

 

* * *

Не в силах больше глядеть на Торбьёрна сына Кари, её суженого, её жениха, и всё терпеть беспокойные думы об отце, терзавшие нещадно весь её дух внутри груди - Гуннхильд Гуннарсдоттир стала помогать лечить других раненых. Занятие это отвлекло её ненадолго от тяжёлых дум. Гуннхильд отметила, что всё-таки зря отослала её Хельга к матери, боясь её юности и неопытности, опасаясь за её детскую душу и рассудок. В сердце Гуннхильд не оказалось страха перед кровью и тяжёлыми ранами - ей даже нравилось помогать перевязывать викингов и облегчать им боль. Ей понравилось быть столь полезной людям. Быть полезной сейчас отцу и его воинам, быть полезной хоть как-то, пусть она и мало пока могла сделать - было даже единственным стремлением Гуннхильд Гуннарсдоттир сейчас. Иначе - огненные чудовища от невыплаканного горя просто сожрут её изнутри, разорвут, боль задушит её, сама старуха Хель лишит её разума. Работа и помощь - были спасительным щитом для Гуннхильд, ограждающим её сейчас от полного разрушения, от совершенного провала в саму Мировую Бездну... Тем более, наконец-то - настоящий полезный труд, а не дурацкие домашние дела, от которых мало что зависит в жизни, совершенно набившие оскомину!

 Хель

Те люди с корабля Гуннара, которые смыслили кое-что в излечении ран и перевязывали воинов, стали доверять Гуннхильд делать перевязки полностью самостоятельно. Увидели - несмотря на свою крайнюю юность, эта девушка-ребёнок тверда и бесстрашна да много что смыслит в лечении ран и знании целебных трав, а от одного звука голоса юной дочери Гуннара-конунга у раненых совсем отступали боли, в сердца вселялись мужество и надежда. При такой красивой да смелой девушке было стыдно быть слабыми и стонать от своих ран. Гуннхильд поняла, что и смерти она вовсе не боялась - или это в ней все детские и женские страхи враз перегорели от того, что сегодня убило, вывернуло и сожгло дотла её душу. От вида - жестоких, смертных, мучений отца и ран Торбьёрна сына Кари...

 

* * *

Когда её помощь другим раненым больше не требовалась и все люди были перевязаны, накормлены те, кто хотел и мог есть (таких, правда, было совсем мало - людям Гуннара сегодня кусок в горло просто не шёл), напоены укрепляющими и успокаивающими настоями, утешены - Гуннхильд прошла в залу, где на кровати лежал отец. Отец всё ещё был жив, но сильно истекал кровью до сих пор и был уже просто страшно бледен - такую бледность Гуннхильд видела однажды на лице мертвеца. Гуннар был куда бледнее и страшнее на лицо, чем Торбьёрн сын Кари, лежавший совершенно без сознания. Гуннар сын Гисли похолодел совсем...

 

* * *

 Мертвеца синего Гуннхильд впервые увидела, когда ей было около семи зим от роду. Он утонул в море - выйдя на лодке рыбачить и не испросив при этом асов в святилище о погоде, попал в шторм. Лодка - в щепы, а самого его через три дня выловил из моря Гуннар сын Гисли, тоже выйдя на рыбалку на своей большой прочной двухвёсельной лодке. Гуннхильд тогда впервые во всей своей жизни увидела мёртвого человека. Она тогда жутко перепугалась, глядя на это синее лицо трупа с выпученными, блестящими, словно прозрачные драгоценные камни, глазами - долго ей после такого настолько дурные сны снились, что сам Гуннар успокаивал её и поил травяными настоями, сидя ночью возле неё. Ибо лишь один отец мог успокоить её в самой тяжёлой беде - только при взгляде на него девочке не было страшно...

 

* * *

Теперь вот у Гуннара было точно такое же лицо, как у того синего мёртвого бонда с Косы, Бергтора Бьярнарсона... Только уже не Гуннар, узревший страх в глазах дочери, должен её успокаивать - а она сама должна утешать и обнадёживать своего умирающего отца, вдыхать в него жизнь и бесстрашие, чтобы он вынес свои жуткие болезненные раны, из которых кровь его стремительно уходит. У Гуннара теперь - прямо совершенно мёртвое лицо с запавшими глазами, обведёнными вокруг синим, да с посиневшими губами, сквозь которые уже не выступала временами, как раньше, бело-розовая пена, а тонкой струйкой, не переставая, сочилась кровь.Odin's last words to Baldr

Гуннар уже почти никого не узнавал. Глаза его блуждали по всему вокруг, ни на чём не останавливаясь надолго - а если застывали, то были обращены внутрь себя и мерцали мертвенным светом. Отец отчаянно и непреклонно боролся с жесточайшей болью, Гуннхильд это поняла - боль его, наверное, усилилась сейчас, поэтому и лицо у него такое отсутствующее, прямо-таки потустороннее. Гуннхильд крупно передёрнуло, посуда выпала из рук, но девушка быстро овладела собой. Теперь она могла лечить раны, она знала - и могла на равных помогать Хельге Синеокой вырывать отца из лап смерти. Гуннхильд уняла дрожь, несколько раз глубоко вздохнула, приказала сердцу, тяжело упавшему в груди, не биться так громко и не болеть. Не причитала, не плакала, ничего не говорила - понимала, ЧТО происходило. Плач всё равно ничего не изменил бы. Подошла спокойно прямо к постели Гуннара - и снова молча сжала его холодную влажную руку в своей.

 

Вокруг раненого отца всё так же хлопотала Хельга с немым отчаянием в лице. Эйнар Скальд сидел рядом, весь бледный, и прижимал руку к своему раненому плечу, только что перевязанному. Пока они с Хельгой пытались остановить Гуннару кровь, Эйнару самому стало дурно - его воспалившаяся рана, на которую он внимания не обращал все три дня, вскрылась, сильно потекла кровь. Хельге пришлось быстро очистить эту рану от гноя, прижечь и перевязать. Гуннхильд присела на скамью рядом с Эйнаром сыном Эйвинда.

-Как он? - спросила Гуннхильд.

-По-прежнему, - выдохнул из себя Эйнар и мрачно улыбнулся. - Скверное дело...

-Хорошо, что хотя бы живой... Это уже что-то! - сказала Гуннхильд, продолжая глядеть на то, как Хельга изучает рану Гуннара.

Бабушка долго и тщательно осматривала рану Гуннара, направив на его бок свет сразу нескольких лучин - пыталась понять, почему же так сильно кровь лилась, когда все заклинания и рунические наговоры перестали помогать совершенно. Щупала вокруг раны - Гуннар тогда резко вздрагивал, вцеплялся мёртвой хваткой в протянутую ему ладонь Гуннхильд и прятал своё перекосившееся лицо в подушку. Гуннхильд сейчас лучше рассмотрела рану отца. Она наконец увидела, что левый бок отца пронзён насквозь и весь полностью красен от крови. Было видно, как внутри пульсирует что-то тёмно-красное - это было прорванное лёгкое в зияющей глубине раны. Гуннхильд на миг стало так больно в груди и так дурно, что она чуть не лишилась чувств.

-Хлебни-ка! - Эйнар предложил ей свой рог и полуобнял за плечи, почуяв, что ей нехорошо. - Здесь пиво, осталось на один глоток!

Гуннхильд послушно хлебнула, но очень немного - она не имеет права быть сегодня пьяной. Дурнота, слава асам, отошла от горла.

-Трудно видеть, да? - проникновенно спросил её Эйнар Скальд. - Мне тоже сперва стало совсем плохо, когда я воочию увидел эту рану твоего отца - но потом мне пришлось вырезать из него этот... дрянной наконечник копья Олава, - Эйнар с этими словами презрительно сплюнул в сторону. - И перевязывать рану, так как никто другой не мог тут заменить меня! Все боялись... подступаться к Гуннару, трогать эту вот его рану.

 в доме

-Бабушка Хельга тоже боится на самом деле, - прошептала быстро Гуннхильд Эйнару. - Потому и медлит, тщательно изучает... рану. Тут... точно уж не знаешь, как подступиться... Вся грудь у отца... разорвана... ты видишь. Он... сильно хрипит. Тронешь рану - может быть... ещё больше навредишь. Не понимаю даже - почему он... жив до сих пор?

-Мы... боялись даже поднять его с того места, где он упал, сражённый... Я... как-то... преодолел страх. Понял - промедление убьёт... его... а у него ведь... была возможность... спастись... есть и сейчас... Нельзя было... погребать его вперёд смерти... пока он не ушёл в Вальгаллу... Я не мог его оставить - так... лежать так, на дне корабля! Как мне ни было страшно - я вспомнил всё, что знал об излечении тяжких ран... и... перевязал Гуннара на корабле... хоть как-то... Это было... очень трудно, - Эйнар тяжело вздохнул. - Видеть... разорванные внутренности в ране... Понимать... как он, друг мой... сильно мучается от боли... причинять ему боль... перевязкой...

-Ничего... Я... как-нибудь... справлюсь... постараюсь... - глухо пробормотала Гуннхильд, отвечая Эйнару сейчас. - И... мне, наверное, более простительно... дрожать и бояться... я ведь девочка... а не великая целительница, как Хельга Синеокая... и не как ты - не викинг, не воин! Так что... прости мой страх. И... хотела бы я... чтобы Гуннар... простил... меня... - последнее Гуннхильд прошептала совсем замирающим голосом. - Надеюсь... он сможет... он поймёт...

-Тут любому мужу-воину стало бы дурно - не то, что девочке! Нам всем - дурно было! Так что... не стесняйся... Гуннар простил всех нас... простит и тебя. Ты... всё ж... очень мужественно всё переносишь, дочь Гуннара!

-Рана... ужасна... - лишь прошептала Гуннхильд, ещё раз взглянув на глубокую кровавую рану отца и потом переглянувшись с Эйнаром Скальдом. - Я не знала... что можно получать такие раны... что можно... ПРИ ЭТОМ... остаться в живых!

-Да... Он слишком сильный - вот и остался в живых. При мне - так такое... впервые! Даже Хельга говорила сейчас... что такого... раньше никогда не было... Гуннар - вернулся из Вальгаллы... представляешь? ОТТУДА! Может... это даже худо - такая мука... у него! Очень трудно ведь... вынести такую рану... Представь только... что он чувствует... это такая пытка, верно, почти как кровавый орёл... - Скальд тут замолчал, мучительно переводя дыхание, и отвернулся от Гуннхильд Гуннарсдоттир.

 

 

Продолжение следует…

 

 

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: