ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 19.11.2017 в 11:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 730

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  
Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

 

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

Пролог

 1-8.  9-19.    20-26 .

 

 Глава 1

Часть 1Часть 2Часть 3Часть 4.  Часть 5.   Часть 6.   Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10. Часть 11.

 

Глава 2.

Часть 1, Часть 2



* * *
Гулльрёнд и Гудмунд остались у порога Гуннарсхуса.

- Кыш отсюда, мелочь пузатая! — страшно выругался рыжебородый великан Торд Острая Секира.

Вынося бесчувственного раненого с корабля на своём плече, он споткнулся о прошмыгнувшего на пороге девятилетнего Гудмунда сына Гуннара — как раз своей сломанной ногой, на которую было трудно наступать. Торд схватил мальчишку одной рукой за шкирку и ощутимо поднял вверх.

Гудмунд задрыгал руками и ногами в воздухе и залепетал:

- Только не бейте... не бейте и не убивайте меня!

Тогда Торд поставил мальчонку ногами на землю и добродушно расхохотался:

- Ну что, напугал я тебя, братец? Видно, бородой я хорошо оброс за лето — не узнал ты меня, гляжу, котёнок! Я херсир Торд Острая Секира, друг твоего отца!мальчик древняя Скандинавия

Торд потрепал удивлённого, дрожащего от страха, Гудмунда по щеке и ещё сказал:

- Ну, не бойся... Ещё на плечах покатаю тебя потом, когда устроим наших людей! И откормим тебя обязательно — чтобы вымахал ростом с отца, а то ты, браток, что-то мелковат, не видно тебя!

Торд с этими словами пронёс своего раненого товарища дальше в Гуннарсхус. Только тут Гудмунд пришёл в себя и узнал стародавнего друга отца, не раз приходившего в дом — Торд был свирепый на вид, но очень отходчивый и добродушный. Вся детвора в Гуннарсхусе всегда любила его. Дети по очереди катались на мощных плечах Торда и тискали его за густую рыжую бороду. Торд играл с детьми своего конунга чуть ли не больше, чем сам их отец — и позволял детям конунга в играх гораздо большее, чем довольно строгий Гуннар сын Гисли.

Десятилетняя Гулльрёнд пришла в себя раньше братишки и лукаво подмигнула Торду, у которого сегодня почему-то было очень непохожее на себя, суровое и мрачное, лицо.

- Они все чего-то озабоченные сегодня, брат... Бегают, снуют, шикают на нас! Настроение дурное у них! — сказала Гулльрёнд. — Явно у них нечто произошло... Один, видать, большой зуб на них имеет! Ты не приставай к ним — зарежут ещё, чего доброго! Мечи — вон какие длинные у них, и топоры! Ужасть!!! Мы тут мешаемся, не нужны мы! Всё равно помочь им не сможем!

Гулльрёнд была единственная из этих троих — матери, её и брата — кто нарушил жуткое пугающее молчание, прерываемое болезненными всхлипами Гудмунда и Деллинги. Это молчание, установившееся надолго после того, как Торд зашёл в Гуннарсхус, давило на Гулльрёнд, словно тяжёлый камень — она страшно захотела нарушить его, чтобы самой перестать бояться и успокоиться. Гулльрёнд ненавидела тишину.

- Молчала бы лучше — и так тяжело! — прорыдала мать.

На Деллингу слова Гулльрёнд оказали совершенно иное воздействие — они её лишь взволновали и заставили ещё больше плакать и бояться.

Гудмунд только тихо всхлипнул, сотрясаясь, будто в ознобе, и сжался, как маленький котёнок, в тёплых объятиях своей сестры. Совершенно онемевшие от потрясения и хныкавшие от голода и страха, они, Гулльрёнд и Гудмунд, тесно прижались к юбке своей матери — которая в этот день не могла их успокоить, ибо сама была смертельно напугана и ревела навзрыд.

* * *
У постели раненого Гуннара остались одни Эйнар Скальд и Гуннхильд. Гуннар очень тяжело дышал — хотя и не стонал от боли, что было странно, немыслимо для юной Гуннхильд, пока не привыкшей к виду викингов с глубокими ранами от оружия.старый викинг

- Он сильно страдает, Гуннхильд... Сразу, как его поразили так. Только он очень мужественно терпит, стонать для него унизительно, — прошептал Эйнар Скальд, видимо, считав с её лица все её вопросы и непонимание.

Гуннхильд на стала ничего говорить и задавать излишних вопросов — она молча поднесла посудину с кипячёной водой и много чистой белой ткани для перевязки.

- Надо открыть рану — чтобы промыть её, очистить и помазать целебным заживляющим настоем, как следует, туго перевязать чистым полотном... — прошептала Гуннхильд, осторожно снимая с левого бока отца кусочек кожи, приложенный к повязке, чтобы Гуннару было полегче дышать. — Я знаю, это надо... иначе рана совсем воспалится... Она и так уже воспалена — потому и болит сильно, — ещё добавила Гуннхильд, при этом осторожно погладив сморщившегося от боли отца по голове.

Гуннар, правда, так и не застонал, и не пожаловался — что ещё больше поразило и даже испугало Гуннхильд. Гуннар просто терпел всё — как обречённый. Молча. Они, живые, не понимают красоты и всевластия смерти — конечно, будут дёргать и тормошить его до последнего, будут колдовать над его раной, вовсе не требующей перевязки. Он всё вытерпит — пока дух его совсем не вознесётся в Вальгаллу... это, слава Одину на Хлидскьяльве, будет недолго — Врата Вальгринд всё ближе и ближе, сияют в солнечных лучах, зовут его войти Туда...

Эйнар Скальд, повернув раненого левым боком вверх и затем вымыв руки, отмочил водою наскоро сделанную повязку на боку Гуннара, полностью пропитавшуюся кровью, прилипшую к ране и со стороны груди, и со стороны спины, и даже воткнувшуюся внутрь.

- Это я перевязал его ещё на корабле. Может, плохо, — сказал Эйнар, открывая рану сразу с двух сторон очень быстрым, привычным уже, движением — так боль будет острой, но очень краткой, муки тягостной меньше будет у раненого.

Гуннар тут всё-таки, как ни крепился, издал тихий хриплый стон — острая боль слишком резко и неожиданно пронзила всю его грудь, он не успел мысленно подготовить себя к этому безжалостному и сильному удару боли. На губах его снова выступила розовая пена — на этот раз более обильно. Гуннара скрутил мучительный кашель. Из открытой раны хлынула кровь ещё сильнее, чем раньше. Гуннхильд, совсем уже заледеневшая от ужаса, вытерла своим платком пену на его губах и холодный пот на лбу, затем трепетно погладила его по голове.

- Я здесь, с тобою, родной мой... — горестно прошептала она, чтобы отец чувствовал, что она хочет утолить его боль, что она его не покинет в таком страдании.

Гуннар благодарно сжал её руку и молча прикрыл глаза — от боли и трудности дыхания было почти невозможно больше говорить. Он запомнил её понимание того, что он говорил о Вальгалле в полубреду, пока Хельга и Эйнар Скальд стаскивали с него одежду. Отметил её мужественное принятие тяжёлой судьбы — и был теперь согласен на её сострадание и жалость, хотя последнее чувство он очень плохо понимал, никогда сам не проявлял ни к кому и ни к чему, и не принимал его ни от кого никогда. Такой человек, как его Гуннхильд, имеет право пожалеть его сейчас — она не будет сопли и слёзы разводить, как его супруга ненаглядная. Пускай жалеет... Всё равно он скоро совсем умрёт — пускай хоть перед смертью перепадёт ему хоть малая капля жалости и сочувствия, которых он был лишён всю жизнь и от всех проявлений которых он сам раньше бежал и скрывался. Не стыдно, если его в последний миг жизни пожалеет самое любимое его дитя. Может, так оно и лучше будет, не столь тяжело...

- Ты много понимаешь в излечении ран, Гуннхильд Гуннарсдоттир? — спросил девушку Эйнар Скальд.взгляд девушки

- Бабушка научила кое-чему... Но я сама ещё ни у кого не лечила раны. Тем более, такие страшные! — тихо ответила Гуннхильд.

- Я кое-что умею — только боюсь, не справиться мне... — прошептал Эйнар, стараясь остановить кровь, льющуюся из Гуннара.

Он пробовал заткнуть отверстия раны валиками, скатанными из плотной ткани, чтобы кровь меньше уходила и воздух не вырывался со свистом из раненого лёгкого, но ничего не получалось — кровь выталкивала плотные валики наружу, насквозь пропитывая их.

- Эта рана — очень опасна. На остальные — можно даже внимания не обращать! — Эйнар Скальд хмыкнул и улыбнулся одной половиной своего лица. — Гуннар мог тотчас же умереть... но пока не умер. Копьё пронзило ему лёгкое — поэтому, видать, кровь и розовая пена у рта...

- Да, верно, Эйнар Скальд, — глухо пробормотала Гуннхильд, слегка погладив отца по голове и по голой груди. — Дышать ему очень трудно, я вижу...

- Да ещё слишком близко от сердца наконечник прошёл сквозь рёбра! Думал — не довезём мы его до Исландии! — Эйнар тяжело вздохнул и долго посмотрел прямо в глаза Гуннхильд — тревожно и печально.

- Надо бабушку дождаться, Эйнар Скальд... Мы вдвоём с этим явно не справимся! Мы ж... ничего почти не знаем... да ещё... нам страшно... Мне — страшно! — горько и тяжело проговорила Гуннхильд Гуннарсдоттир, глядя на совершенно безрезультатные усилия Эйнара Скальда. — Она, бабушка моя, знает, как... даже это... вылечить, ведь она умеет лечить самые тяжёлые раны! У неё — Дар богов... А мы, наверное, можем только испортить всё.

- Это точно, Гуннхильд дочь Гуннара! Я знаю, Хельга умеет лечить раны, проникающие во внутренности — братца моего полностью исцелила пять зим назад, а его тогда прободили так, что кишки вылезали наружу! — сказал Эйнар.

- Подождём немного... — пробормотала Гуннхильд. — Она сейчас, видно, людей отца устраивает, раны им осматривает и даёт указания рабам и рабыням, сведущим в исцелении ран, насчёт перевязки... Да и с этими хнычущими, Деллингой и младшими собратьями моими, ей надо разобраться! Пока же... зажми вот здесь, — обратилась Гуннхильд к Эйнару, указывая ему место на груди отца под самым левым соском и ещё немного слева от него, на ребре, прямо над раной. — Кровь меньше идти будет... а может, остановится даже совсем. Здесь крупная жила, которая и задета, видно, копьём... Мне бабушка так сказала, когда учила меня врачеванию немного. Только очень сильно зажми!

Эйнар быстро исполнил это, и кровь на время стала меньше течь.

- Хорошо, — сказала Гуннхильд. — Отец не должен больше истекать кровью. Видишь, лицо какое у него сейчас? Он просто мёртв будет, если кровь из него выльется хотя бы чуть-чуть! Надеюсь, Хельга придёт сейчас — ибо мы не сможем как следует промыть, обработать и перевязать столь страшную рану! Я... боюсь просто... — совсем тихо прибавила Гуннхильд ко всей этой своей речи. — Я... очень боюсь... У меня... руки трясутся. Ты... видишь? Я... трусиха, должно быть... Не такая дочь должна быть у Гуннара, отца моего! — тут Гуннхильд почти всхлипнула, не зная, куда деваться.

- И я боюсь... — сдавленно прошептал Эйнар Скальд. — Сколько людей перемерло от подобной раны... и столь сильного истечения крови! Здесь любой испугается — даже не трус... А уж... как ему самому страшно, — шёпотом добавил Эйнар почти на ухо Гуннхильд, чтобы Гуннар не услышал вдруг. — Представь только... какой это ужас для него, какая боль... он ведь на самом пороге смерти.Валькирия

Гуннхильд в ответ на это лишь строго и тоскливо посмотрела в самую глубину глаз Эйнара Скальда — и больше ничего не сказала. Затем она взяла руку раненого в свою, пальцем нащупала жилу на руке и стала прислушиваться к биению крови. Нахмурив брови, несколько раз повела головой — на лице её было какое-то жуткое безысходное выражение.

- Не нравится мне, — наконец, прошептала она. — Слишком слабо и неровно бьётся, не слышу почти... не чую. Худо это очень, Эйнар Скальд! Крови слишком много уже потерял. Может... не выдержит даже... и до ночи! — тут голос Гуннхильд словно сдавило комом в горле.

Эйнар молча кивнул головой в знак согласия — он и сам не понимал, как Гуннар оставался в живых после такого сокрушительного удара копьём вот уже почти четвёртый день.

- Мы тут точно ничего не сделаем, Эйнар... Только сможем немного остановить кровь — и всё! Удержать в нём жизнь... хотя бы до ночи, — сказала Гуннхильд уже просто мертвенным голосом. — Но мы будем это делать... будем удерживать жизнь... пока совсем надежда не уйдёт. Мы не должны смиряться и сдаваться смерти!

Эйнар только сглотнул подступивший к самому горлу ком и с каким-то остервенением сжал всей рукой жилу над раной Гуннара — ещё крепче, чем раньше.

От этого раненый, находящийся сейчас в каком-то полузабытьи, встрепенулся, глаза его округлились от боли. Ясное сознание ненадолго вернулось к нему, и он сказал:

- Не надо это перевязывать. Пусть кровь течёт, так лучше! Эта рана... не требует перевязки. Эйнар... Гуннхильд... Я умру. В Вальгалле... хорошо так! Не лечите меня, Туда хочу!.. Вы же мне... только больно делаете... — Гуннар тут болезненно поморщился, глаза его выражали глубокое, бездонное, страдание.

- Пусть и так! — почти прокричал Эйнар прямо в самое лицо Гуннару. — Зато ты живой останешься! Пускай и больно — зато живой... и даже вылечиться сможешь, надеюсь! Ты же почти четыре дня прожил с этим укусом стали — сможешь и дальше! По крайней мере, на наших руках ты точно не умрёшь, Гуннар сын Гисли, тролль возьми тебя с твоей раной — НЕ ПОЗВОЛИМ!

- Отец, надо тебя перевязать хотя бы, — прошептала Гуннхильд, глядя Гуннару в глаза. — Некрасиво, если ты в Вальгаллу пойдёшь с этой дырой неперевязанной — сам Один будет в ужасе при виде тебя сейчас!Odin

- С Одином я уже говорил... Гуннхильд моя... В любом обличье примет Он меня — тем более, со следом от копья, Его любимого оружия! А валькириям любы раны — это их смертные поцелуи... — прошептал Гуннар в ответ и снова закрыл глаза, чтобы верчение красных и зелёных пятен не доканывало его совсем.

Гуннар Гроза Кораблей
Бред

Он сейчас почти не узнавал ни обстановку вокруг, ни лиц Эйнара и Гуннхильд — их он признавал только по голосам. В глазах Гуннара стояли одни видения: то огромные чёрные горы, заслонявшие свет; то кровавые морские волны — или красно-чёрные, или алые, или почти розовые, и в них Гуннар тонул с головой, смертно задыхаясь. Солёная кровь наливалась ему в рот до упора, проникала во внутренности и заполняла собою все его лёгкие — это было мучительно и очень противно... То вспыхивали неведомым сиянием какие-то нездешние огни. Иногда — очень далёкие: малые, как звёзды, или большие и круглые, как полная Луна, либо щиты на стенах Вальгаллы; иногда — расплывчатые, разливающиеся по стропилам крыши, по навесу из замёрзшего дёрна да по стенам подобно небесному сиянию асов, появляющемуся в зимнее время. Яркие разноцветные просверки молний то и время озаряли это расплывающееся по зале и стенам сияние... То представали свирепые и прекрасные лица валькирий в золотых шлемах, грозные и вечно молодые — эти красавицы, приникая к самым его ранам и начиная пить из него кровь, вмиг превращались в жестоких уродливых старух с окровавленными костлявыми пальцами, ковыряющими прямо в самой глубине его сквозной раны, а ногти на этих пальцах были острыми ножами, от которых волнами разливалась нестерпимая боль по всему телу. То сверкали льдяным металлом мечи со струящейся по лезвиям ослепительно красной кровью — и со всего размаха вонзались в самую его грудь, даже в самое сердце, и кололи его много-много раз с нарастающей болью, так что дух захватывало до невозможности. То пред самым взором вставали сине-зелёные лица трупов, утыканных в бою чёрными стрелами и копьями — они сменялись отрубленными головами, либо лежащими на ослепительно-зелёной траве, либо насаженными на копья или шесты, глаза их были зелёные и выпученные, а волосы были кроваво-красные; либо головы эти были рассечены секирой ровно надвое, и в глубине были видны серые мозги с кровавыми жилами, плавающие в какой-то кровяной жиже в чашах из черепов, обтянутых кожей и покрытых длинными кровавыми волосами. Иногда в одной из этих голов Гуннар узнавал Олава сына Орма — рыжеволосого и зеленоглазого. Тогда Гуннар улыбался — как бы плохо ни было ему сейчас. С каким удовольствием он насадил бы голову Олава сына Орма, проткнувшего его копьём, на шест или на копьё, или расколол бы эту крепкую дрянную башку секирой напополам!.. То взмывали вверх орлы с кровавыми крыльями и потом садились на него, впивались ему в самую грудь или в спину и выворачивали его лёгкие из рёбер наружу — тогда он начинал задыхаться с жутким хрипом и свистом. Иногда видения были очень красивыми или отрадными для него — и Гуннар улыбался, даже через боль, посылавшую их ему. Чаще же они были просто небывало страшными — как лица трупов и кровавые волны моря, как кровавые орлы, терзающие его, и отрубленные головы на шестах с красными от крови волосами.драккар

Чем сильнее вступала боль, тем больше красного цвета было в видениях. Если было совсем нестерпимо, то кровь заливала всё пред глазами Гуннара, в ней тонуло всё, что он видел — и то немногое реальное в зале Гуннарсхуса, и гораздо более яркое и осязаемое потустороннее. И всевластно воцарялся яркий-яркий алый цвет — это был цвет его боли. Огненно-горячий, раскалённый, жгучий и кипящий — как горящее весь век жизни годи и прорицателя пламя жертвенника в капище или как погребальный костёр на большой тризне, когда смазанные жиром, умащённые маслами и высмоленные трупы уже хорошо разгорелись, и огонь тот виден издалека. Нестерпимый алый цвет так жёг и резал глаза, что Гуннар закрывал их — и сжимал до упора зубы, чтобы не стонать, так как острая боль того же ярко-алого цвета терзала его грудь своим окровавленным лезвием, насиловала всё его существо, подобно одной из валькирий, дев-старух с ногтями-ножами, и прямо-таки принуждала к стонам, слезам и воплям. Гуннар боролся с этим, как мог, на пределе своих сил — хотя с течением времени своих страданий изнемогал и слабел всё больше и больше. С закрытыми глазами и стиснутыми зубами было легче терпеть, не сдаваться этой сверхмощной и очень подлой силе, вынимающей из самой глубины его рёбер последние ошмётки полностью истерзанного духа.

Но хуже всего было, когда вертелись прямо возле глаз непонятные неузнаваемые пятна, резко и очень противно меняющие цвет от красного к зелёному — это видение ещё и тошноту давало, и сознание от этих жутких пятен становилось совсем тёмным. Плохо, что от этого ещё и слух пропадал или менялся — и вместо дорогих ему человеческих голосов Эйнара и Гуннхильд он слышал гул от катания огромных камней троллями, звон мечей и секир о железные щиты, перезвон молоточков, кующих стальное оружие, лязг от точения огромных мечей и широких лезвий секир о твёрдые-твёрдые камни. И очень громкий, потому и мерзкий, скрежет металла о металл, который, нарастая, приводил самого мерзостного йотуна из Утгарда, что ударял со всей своей великанской силой огромным каменным зубилом о железную наковальню, стоящую прямо за головой Гуннара — так ему казалось. Иногда и в йотуне этом Гуннар узнавал своего врага, Олава сына Орма — его гигантскую кряжистую фигуру с секирой, зубилом или каменным молотом. Враг даже тут не давал ему покоя, по голове нещадно бил его. После того, как йотун бацал ему зубилом или огромным камнем по башке или ударял зубилом, либо огромным молотом, о наковальню, стоящую за ушами, мозги в голове, правда, совсем сотрясались и наступала кромешная бесчувственная тьма — в которой Гуннар просто отдыхал, как отдыхают во сне ночью после тяжёлого трудового дня или долгой кровопролитной битвы.Викинги

Но до того часто не доходило — и приходилось терпеть всю пытку дальше и дальше. С красной острой болью, с видениями — то прекрасными, то, гораздо чаще, безобразными; с оглушительными троллиными забавами в катании камней, перезвоне оружия, точении мечей и секир да в кузнечном искусстве. Гуннар от души мечтал, чтобы мгновенная смерть прекратила эту немыслимую пытку, посланную ему валькириями и самим Одином; мечтал, чтобы один из его мучительных болезненных вдохов оказался последним — но смерть, как нарочно, не приходила, а пытка становилась всё более нестерпимой. Поэтому-то и не хотел он столь сильно, чтобы кровь останавливали, а рану его лечили и перевязывали — от этого муки его будут ещё страшнее, и прекрасная Вальгалла уйдёт от него намного дальше, чем сейчас. Гуннар боялся того, что предстоит ему испытать при перевязке его тяжёлой раны — боялся, что боль победит его и полностью раскрошит да растопчет его дух. И ещё он втихомолку проклинал Одина за то, что тот отправил его обратно из Вальгаллы — когда, казалось бы, Гуннар сын Гисли уже оказался Там, и всё было лучше некуда, все муки окончились его смертью. Видно, Один разгневан за некоторые его проступки в жизни или за проявления трусости, которые имели место быть раньше в душе храброго конунга. Считает Ас Одноглазый, мудрый и жестокий, что конунг Гуннар Гроза Кораблей должен страшно мучиться и так долго, как Ему, Бёльверку, будет угодно — пока Он, всемогущий Один, не будет удовлетворён и не сочтёт, что Гуннара всё ж надо взять в Вальгаллу, как павшего в битве, вражьим копьём сражённого насмерть.

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: