ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 12.11.2017 в 11:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 579

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  
Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

 

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

Пролог

 1-8.  9-19.    20-26 .

 

 Глава 1

Часть 1Часть 2Часть 3Часть 4.  Часть 5.   Часть 6.   Часть 7.  Часть 8.   Часть 9.   Часть 10. Часть 11.

 

Глава 2.

Часть 1.

 


* * *
Эйнар Скальд быстро приволок из дальнего угла Гуннарсхуса кровать Гуннара и Деллинги и поставил её в большой пиршественной зале у самого очага — в других помещениях Гуннарсхуса было уже темно, ведь это был вечер середины Месяца Забоя Скота, первого месяца зимы. Первые дни зимы — страшно тёмные при угасающем свете Солнца, бесснежные... А для лечения тяжёлых ран необходимо много света, чтобы не навредить раненому по ошибке, не угробить. В зале у очага было ещё светло — и от очага можно зажигать яркие лучины. На очаге быстро можно кипятить воду и делать травяные отвары, настои и мази, можно прокаливать ножи, которыми придётся разрезать и очищать рану.зима Исландия

Гуннар, увидев кровать с периной и подушками, больше не смог сделать ни одного шага — присел, свесив свою голову вниз. Горлом у него сильно пошла кровь — он её выплюнул и немного отдышался. Ему было так дурно, что сознание уходило — и пересиливать себя Гуннар больше не мог, как тогда, когда с корабля сходил навстречу своим. Только сейчас, по виду столь знакомого ему спального ложа с мягкой периной, Гуннар окончательно понял, что, наконец-то, дома... Здесь можно лечь, отдохнуть, побыть больным и слабым — никто над тем смеяться не будет. И можно умереть спокойно — родичи и друзья знатно и красиво обрядят его, проводят в Вальгаллу со всеми почестями...

Гуннар молча вверил себя рукам тех, кто проявлял хоть какую-то заботу о нём — зная, что все заботы бесполезны, он умирает. Просто хотелось в последний раз на тверди огороженного Мидгарда почуять на себе тёплые ласковые прикосновения самых любимых людей, услышать добрые слова утешения. Для этого, видно, Один, уже говоривший с ним, покуда отсрочил смерть Гуннара сына Гисли, конунга Грозы Кораблей — поверженного в битве и павшего от руки врага.

Хельга, Эйнар Скальд и Гуннхильд сняли с него изрубленную кольчугу, прорванную насквозь и на груди, и на спине, раздели его — с большим трудом высвободили из промокшей в крови плотной шерстяной одежды и полностью красной рваной рубахи, прилипшей к израненному телу. Гуннхильд жутко испугалась от цвета этой рубахи отца — когда-то ослепительно белой с яркой вышивкой на вороте, заботливо сшитой Хельгой Синеокой из дорогого тонкого льна. Гуннхильд трясущимися руками потрогала рубаху, густо пропитанную кровью насквозь и влажную, хоть выжимай — и крови натечёт, наверное, с небольшой жбан. Сначала девушка видела красные дороги, теперь ещё и красные одежды... Не задумавшись ни на миг, она в безотчётном страхе бросила эту рубаху в огонь — как одежду заразного больного. Огонь зашипел, принимая в себя кровь Гуннара — и вдруг небывало ярко разгорелся. Гуннхильд ещё прошептала заклятие, обращённое к самому Одину, Всеотцу — чтобы Он принял такую жертву да сохранил жизнь тому, чья кровь попала в огонь. Гуннхильд почудилось, что если она так сделает — смерть отступит от отца. Валькирии не возьмут его в Вальгаллу без красных одежд, Один не примет Гуннара на свой пир и отошлёт обратно. Хоть бы и так — гнев Одина пускай падёт на неё за такое, не на отца! Сердце девушки стало гулко и медленно стучать, словно останавливаясь — в голове гулом морских волн и железным звоном отдавался каждый его удар.

- Нравятся тебе одежды Вальгаллы, Гуннхильд? — спросил её Гуннар, думая сейчас, что она — его прекрасный сон или бред.

У него всё спуталось в голове. Реальность быстро сменялась картинами бреда или недавних событий — жестокой кровопролитной битвы, безнадёжной битвы, где почти все полегли мёртвыми. Мёртвые — звали его к себе слишком громко, тянули его за руку прямо к себе, в Вальгаллу, в Обитель Павших...

— Я тоже считаю — хорошие, — продолжил исступлённо и лихорадочно шептать Гуннар. — Красные полностью. Редко кто уходит в таких — разве те, кому кровавого орла вырезали, не сняв рубахи! — Гуннар тут мрачно усмехнулся, оскалив свои волчьи зубы. — Хорошо же моя кровь пропитала эти одежды!.. Отрадно в них... уходить... — Гуннар улыбнулся теперь страдальчески и печально — но тут вдруг лицо его болезненно исказилось, он согнулся пополам, схватившись за свою перевязанную каким-то рваным окровавленным тряпьём грудь, за левый бок, и закрывая свою рану.дом викинга
Гуннара сына Гисли очень осторожно, боясь нечаянно потревожить так остро болевшую рану, уложили на постель, подложив под голову высокие подушки — чтобы он не захлёбывался кровью, сочащейся изо рта, и чтобы он испытывал меньше муки. Гуннар повалился на подушки почти без чувств, бледное лицо его уже совсем посерело от боли.

- Отец, ты ещё живой! — громко прошептала Гуннхильд в самое его ухо и смачивая его лицо тряпицей с водой, чтобы дурнота отошла от горла. — Я сняла с тебя красные одежды, ты пока не идёшь в Вальгаллу!!! Ты дома наконец-то — спустя долгое-долгое время... Ты среди нас — и мы за тебя ещё поборемся с божествами и дисами смерти! Родимый мой!!! — и Гуннхильд тяжело вздохнула, чуть не плача.

Она не знала, что сможет хоть чем-то обнадёжить тяжело раненного, истекающего кровью и смертно мучащегося прямо на её глазах — и вот получилось само собою, впервые в жизни. Ей плохо верилось в смысл того, что она говорила, она сама чрезмерно сильно боялась — просто Гуннхильд хотелось вселить хоть какую-то надежду... И в самого Гуннара, который, жутко измучившись, видно, совсем во всём разуверился и перестал хотеть жить — и в тех, кто был рядом с ним, желал помочь ему, выхватить его из смертных объятий валькирий.

- Ничего... Скоро уже уйду от вас. Меньше заботы вам будет. Не суетитесь так! Не спасайте... Не мучайте меня больше!!! — Гуннар взмолился почти со стоном и слезами в голосе.

Он уже слишком хорошо намучился со своей раной — и больше не хотел и не мог, терпение его подошло к концу. Он желал смерти просто как освобождения от мук.

- И не вздумайте вы вдруг плакать по мне! Ты, Гуннхильд, дочь моя, узнаешь — как мужи переходят в Вальгаллу к Одину!.. Тебе надо это знать. Людям надо видеть смерть — чтобы обрести мужество... и понять... зачем же мы все живём! Ты... хотела всегда это знать, я-то ведаю — и вот ты... увидишь это своими глазами, не понаслышке. Не уходи... когда смерть начнёт терзать меня... ледяными пальцами... и закроет мои глаза навсегда... Очень прошу тебя, дочерь моя... Верю — ты не убежишь!!! — Гуннар повысил свой голос почти до крика.

Гуннхильд тут только прильнула своей головой к его окровавленной груди. Плечи её безмолвно сотрясались. Она вдруг осознала, что отец просит её поглядеть на его кончину не столько чтобы показать ей своё мужество и презрение к смерти — но и потому, что ему самому было слишком страшно мучиться сейчас. Он боялся остаться совершенно один, без понимающего слова близкого человека. И ещё он испытывал её — есть ли в ней, его дочери, сила духа видеть его муки и смерть.

- Не надо этого... Ты не умрёшь. Надеюсь — ты не умрёшь! ТЫ ЖЕ НЕ МОЖЕШЬ УМЕРЕТЬ!!! — почти что прокричала Гуннхильд.викинг у моря

В ней всё же начало постепенно расти возмущение — от того, что Гуннар так исступлённо сейчас желает принять смерть. Отец, этот доблестный викинг, никогда не отказывавшийся от борьбы и не сдававшийся — ТАК ПРОСТО сдаётся побеждающей его силе смерти... подчиняется ей почти что безропотно. Соглашается — с собственной смертью, пришедшей за ним явно слишком рано. Он, конечно, исстрадался совсем и сильно боялся своей боли, и настоящей, и грядущей — но, по мнению Гуннхильд, это был не повод отказываться от дальнейшей борьбы за жизнь. Не повод — сдаваться. Отец, как конунг викингов — должен это понимать. Потерпел поражение в бою — но здесь-то уж, в битве за своё собственное дыхание и право дальше топтать землю в Срединном Мире и бороздить моря, он просто обязан выстоять. По крайней мере — должен он сопротивляться гибельному холоду, обволакивающему его, до самого конца. НЕ ТЕРЯТЬ — последнюю надежду, если она есть. Не отдавать себя безвольно в скользкие ледяные лапы смерти, не подчиняться обманчивым красивым потусторонним видениям и голосам, сладостно утягивающим его в Обитель Павших! Зовут-то они сладко — но приведут прямо в Смерть. Гуннар не должен оставлять всё это просто так — он просто обязан найти какой-нибудь выход, он же очень умелый и находчивый. Должен — справиться и перебороть весь этот потусторонний погибельный морок!

- Могу... девочка... умереть... сдохнуть... как и все... — хрипло прошептал ей Гуннар в ответ, слегка прикрывая свои глаза. — Все люди умирают — рано или поздно. Вот и я... настал мой черёд... говорить с Высоким в прекрасной Зале Павших...

- Нет... отец... Как ты можешь? — твердила Гуннхильд, почти что всхлипывая. В голосе её было удивление, непонимание — и какое-то яростное несогласие с происходящим. — Как же ты можешь... просто так... вот так взять... и умереть?

- На мне смертные раны... — прошептал Гуннар, взяв её за руку и приложив её руку прямо к своей окровавленной груди. — Тело моё... разрушено... полностью... Меня пронзили в грудь... копьём — от этого умирают, знай, — тут Гуннар сын Гисли мрачно усмехнулся. — Я умру — что бы вы ни делали, как бы ни пытались... перевязать мои раны... Не надо... никакой суеты... — Гуннар печально улыбнулся ей. — Это... полностью бесполезно... я немного разбираюсь в ранах... и знаю...

- Раны можно вылечить и перевязать. Даже — самые тяжёлые, — Гуннхильд никак не могла согласиться с его словами, хотя в них явно была горькая правда. — Ты же сильный, отец! Сильнее всех!!! Ты справишься с ранами!

- Меня пронзил тот... кто намного сильнее меня, дитя... — мертвенным голосом проговорил Гуннар сын Гисли. — Я не сильнее всех... Я... такой же, как все мужи-воины... и я слишком слаб... чтобы справиться с ранами, бороться... за жизнь... Я устал... и от борьбы, и от всей жизни... от суеты... — Гуннар приоткрыл свой рот, чтобы вздохнуть, но воздух не проникал в его грудь.

Лицо его исказилось, он закашлялся — выступила розоватая пена на губах, от вида которой Гуннхильд стала просто медленно обмирать на месте. Он ещё несколько раз приоткрывал свой рот, чтобы вобрать в себя воздух — но воздух так и не попадал в лёгкие, а, если и попадал, в груди просто булькало, и повязка на ране начинала дрожать от воздуха, выходящего наружу. Гуннхильд быстро отрезала своим маленьким ножиком небольшой кусочек плотной кожи со своей дублёной шкуры, висящей рядом — и прижала к ране, перевязанной рваной кровавой тряпкой, изо всех сил.

- Молодец, девочка, — Хельга Синеокая тут погладила её по голове. — Ты правильно сейчас сделала. Может... мы с тобою... даже с этой раной справимся — к которой не знаешь даже, как и подступиться... — Хельга тяжко вздохнула.

- Справимся, — более уверенно произнёс Эйнар Скальд. — Надежда — есть...

Гуннар заскрежетал зубами, когда Гуннхильд тронула его рану даже сквозь повязку на теле. Дух его занялся внутри от боли — Гуннар едва ли не застонал, но сдержался. Стоны всё равно бесполезны, ничего не изменят — тем более, что дальше, если он ещё будет жить, боль будет намного сильнее и хуже, и он должен и с ТАКОЙ болью мужественно справиться, чтобы Один в Вальгалле больше ничем не смог упрекнуть его, потерпевшего поражение в бою. Но, даже несмотря на свою боль и полную безнадёжность на душе — Гуннар всё-таки смог, наконец-то, немного заглотнуть в себя воздуху. Тело всё равно упорно хотело дышать — несмотря на смерть, неумолимо приближающуюся к нему.

Он ещё сказал Гуннхильд шёпотом, когда немного отдышался:

- Я просто засну... и умру... Хорошо... что положили меня на мою кровать... мне будет удобно здесь... мягко... — сейчас Гуннар говорил словно во сне, затем зевнул и склонил свою голову набок. Было слишком нехорошо, морок неожиданный иногда находил — и всё пропадало в глухой темноте. Смертная дурнота совсем одолела его.умирающий викинг и валькирии

Но Гуннхильд от него не отстала — она резко приподняла его голову на подушке, плеснула в лицо холодной воды и ударила несколько раз по щекам, со всей злости на то, что отец вознамерился засыпать и умирать сейчас:

- Не смей спать!!! — прокричала Гуннхильд прямо в его ухо. — Не смей спать сейчас! Это Хель тебя усыпляет — не поддавайся ей! Проснись, борись — ты викинг, ты конунг викингов, тролль тебя возьми, ты могучий берсерк! Эта нежить не в силах усыпить тебя сейчас!

- Оставьте меня... — жалобно промолвил Гуннар, почти что простонал. — Не тревожьте... дайте полежать... поспать... я устал после битвы... насмерть устал... Оставьте меня в покое!

- Я тебя никогда не оставлю в покое, отец, Гуннар Гроза Кораблей! — прокричала ему Гуннхильд и вцепилась в его руку мёртвою хваткой. — Держись за мою руку... держись, хватайся... Хватайся за жизнь, бери её! Карабкайся, выходи из оцепенения — только держись... Держись до конца! Борись, Гуннар, борись за себя, за свою жизнь и силу! — Рука Гуннхильд вцеплялась в руку отца всё крепче и крепче, просто сжимала её.

- Конец... скоро придёт... лучше всё ж не трогай меня... Я уже... мёртвый... я павший в битве... Скоро совсем... уйду отсюда... и не вернусь... Это будет быстро... и тихо... совсем не страшно, Гуннхильд... Я... не буду громко стонать... и кричать... при тебе... тебе страшно не будет... видеть... и слышать... Это спокойно будет... я кровью исхожу... от этого не больно и не жутко... умирать. Просто закрою глаза — и проснусь уже в Вальгалле... Я вижу... уже... сияние щитов вдалеке... Там... мне будет здорово... я буду счастлив... Там лучше, чем здесь... куда лучше... Я ухожу в лучший мир... поэтому не печалься обо мне совсем. Мне... хорошо... уйти Туда... — шептал Гуннар едва слышно, но обращался к дочери — он всё-таки пока был не Там, а здесь.

- Всё равно — держись до конца! Ты ещё пока здесь, а не Там — так что хватайся... за последние нити Судьбы... Цепляйся... Пока ты здесь, есть надежда. Не умирай вперёд смерти, конунг Гуннар Гроза Кораблей... не оставляй меня без себя, отец мой!

- Тебе... жаль, что я... покидаю тебя... это нормально... но потом ты всё забудешь, и веселье снова вольётся в твою юную кровь после... погребального пира по мне, — всё шептал Гуннар, тяжело вытаскивая из своего горла каждое слово. — Ты всё забудешь... кроме славы моей смерти, перехода... в Вальгаллу... тебе от того радостно должно быть — твой отец избран Отцом Воинов, это величайшая честь... для смертного мужа. Не жалей о том... Один... призывает меня... Его голос... во мне сейчас... я слышу... Не могу отказаться... от Его зова, Высокого Конунга Конунгов...

- Один подождёт... — тихо, но твёрдо, ответила Гуннхильд, отирая теперь кровь с его раненой груди. — У Него и так много воинов — Он раньше без тебя обходился, и теперь... без тебя обойдётся вполне. Рагнарёк не наступит от того, что ты в Вальгаллу запоздаешь... придёшь Туда попозже! Вальгалла не рухнет от того!

- Сильно сказано... — прошептал Гуннар и слабо улыбнулся своими закусанными губами ей. — Может, и Один сам это слышит сейчас... надеюсь, слышит... Он отзывается на свои имена быстро, если они произнесены смертными... Может, и повременит Отец Павших, Отец мой великий... — Гуннар вздохнул ртом, будто задыхаясь, потом всё же продолжил говорить. — Но только повременит... не отстанет от меня...

- А, может — и отстанет, — твёрдо пресекла его Гуннхильд. — Ты... на тонкой грани сейчас... чую... между Там и Здесь... Стой на этой грани подольше, прошу... пока так — есть надежда... Ты — в мире живых, Гуннар, отец! Если так будет долго — ты... выкарабкаешься... Только держись за эту нить... стой на этой грани... — Гуннхильд словно заговаривала его. Она даже поразилась себе — как это из неё такие слова вдруг пошли, мудрые и сильные, влияющие на волю отца. — В твоей воле... протянуть время... а там... Один отступит от тебя... Он устанет ждать просто!

- Не знаю... — прошептал Гуннар. — Только... не трогайте мою рану... ОЧЕНЬ ПРОШУ — не трогайте!!! — Гуннар тут повысил голос, почти что до стона и вопля. — Хочу спокойно... провести свои последние часы в Срединном Мире... Просто будьте рядом... чтобы я что-то сказал ещё вам... перед концом... пока буду в себе... А потом — провалюсь в забвение... засну... и перейду в Вальгаллу. И всё... Один... никогда не устанет ждать меня... Раз зовёт Он — то приду... не смею... отказаться от Его Дара... от него не отказываются!

- Раз не устанет ждать — то подождёт подольше!!! — вскричала Гуннхильд, хватая отца сейчас сразу за две руки. — И Я Ему сейчас помешаю — вести тебя за собою, вручать тебе Его Дар!!! Даже если в тебе сил мало сейчас — во мне много, я буду стоять между Ним и тобою... и стоять насмерть! Тогда, пускай, и берёт тебя — коли сможет!!! — маленькую Гуннхильд было просто не узнать, это была воплощённая ярость, огонь борьбы за жизнь, которого ТАК не хватало Гуннару сыну Гисли в этот миг.

- Ты удерживаешь меня... — промолвил Гуннар медленно и тяжело. — Не надо... — он сжал ладони Гуннхильд своими холодными руками, влажными от холодного пота и крови. — Волю норн и богов не исправишь — случится то, что должно... Я... буду умирать... Держа меня, ты продлишь лишь мои муки, и всё... Отпусти... меня... пожалуйста... любимая дочка... ты не должна держать меня... И... от Пути... Туда... меня не удержишь всё равно... моя Гуннхильд...

- Я не отпущу тебя, — твёрдо и упрямо прошептала Гуннхильд отцу на ухо, низко-низко склонившись над ним. — Буду держать. Вопреки!

- Как хочешь... — прошептал Гуннар одними губами. — Всё равно... Я буду умирать. Я умру... Так лучше.

- Но... я всё равно буду с тобой — будешь ли ты страдать, или даже... умирать... Я постоянно буду рядом — до самого конца... если такое случится! — почти прорыдала Гуннхильд в ответ на эти его слова — прижавшись к нему всем своим существом. Так горячо желая согреть его — пугающе ледяного от сильной потери крови. К тому же, так хотелось ответить на это его испытание — да, в ней была сила духа не убежать в страхе от вида его мук, и она воспримет его смерть, если это всё-таки произойдёт, как надо: без плача закроет его мёртвые глаза, достойно проводит в Вальгаллу... И сама последует за ним незамедлительно.

А, пока Гуннар на самой грани Миров Мёртвых стоит — она за него поборется, сделает всё, что только сможет, чтобы малая надежда на его спасение стала более основательной. Она его будет держать за руку — держать в нём жизнь... чтобы и он сам уцепился за жизнь, переборол смертную муку, выкарабкался. Гуннхильд никуда не уйдёт — и будет сражаться за него, если надо, и с валькириями, пришедшими по его душу, и с Хель самой, и даже с Одином, хозяином Вальгаллы, потребовавшим Гуннара сына Гисли в свою вечную дружину избранных. Пока есть последняя нить, связывающая отца с жизнью — Гуннхильд будет держаться за неё, удерживать его в мире живых. Пока последнее дыхание не покинуло Гуннара сына Гисли — Гуннхильд будет надеяться и верить, что он останется в живых, выдюжит. До смерти не дойдёт — пока не рухнет самая последняя надежда, пока не испарится последняя капля веры. Вера её — спасёт отца, думала Гуннхильд Гуннарсдоттир. Она будет верить — во что бы то ни стало. Верить — в Жизнь, в её могучую силу, отгоняющую весь морок прочь, побеждающую злобных духов и дис, поражающую своим светом сумрачных божеств смерти... Гуннхильд почти что плакала сейчас от разрывающей её грудь боли за отца, всецело проникаясь всею его мукой — НО ВЕРИЛА. Она — ДОЛЖНА... ДОЛЖНА — ВЕРИТЬ... даже когда другие почти что разуверились.старый викинг

Гуннар, даже ощущая всем своим телом бесслёзные содрогания дочери и принимая её чуткое, но при этом какое-то суровое, участие, всё равно продолжал лихорадочно твердить свою речь о смерти, ибо был уже четвёртый день не совсем в этом мире:

- Ты снова наденешь на меня красные одежды — ведь воину надо переходить в Вальгаллу в том, в чём он бился и получил свою смертельную рану... хотя бы рубаху ту оставить в крови!.. — сказал Гуннар своим мёрзлым шёпотом, глубоко заглядывая прямо в глаза Гуннхильд.

Эйнару Скальду сейчас даже показалось, что его конунгу и другу, испытывающему тяжкие страдания, доставляет даже какое-то удовольствие мучить девушку. Радость доставляет Гуннару сыну Гисли мучить ещё кого-то, заодно с собою — это тяжёлая черта его нрава... Эйнару вдруг стало смертно жаль Гуннхильд Гуннарсдоттир, явно не готовую к столь страшному повороту судьбы отца и всей их дружины. Но тут Эйнар отметил ещё и необычайную стойкость Гуннхильд — ведь она так здорово подавляла сейчас в себе свой страх, свою боль за отца. Да и её горестные рыдания были какими-то неженскими, недетскими — так, как Гуннхильд, дочь конунга, принимают тяжесть горя суровые мужи-воины. С неискажённым лицом, без слёз, внимала она всем страшным речам Гуннара — она готовилась принять ужасное грядущее и вынести всю тяжесть на своих хрупких плечах. Если Гуннар сейчас испытывал свою Гуннхильд на твёрдость сердца, то она прошла испытание с блеском. Выдержала жестокий надлом своего умирающего отца. Эйнару даже на миг почудилось, что эта тонкая, нежная, маленькая девчонка слишком сильно похожа на самого Гуннара — да ещё поняла его почти без слов, когда он говорил ей о Вальгалле. Это было удивительно... Но всё же Гуннхильд всеми силами души сейчас хотела отвести своего отца прочь от смертной черты, её юное сердце пока не понимало и не принимало смерть — поэтому Эйнару и показались слишком жестокими все слова Гуннара, обращённые к дочери. Скальд крепко сжал руку конунга, будто запрещая ему так говорить при матери, которая тоже горестно повела головой от последних слов Гуннара, и при ребёнке. Гуннар вдруг понял это и замолк, тяжело сжав свои челюсти.

- Я выбросила прочь эту кровавую рубаху, сожгла на очаге! — прокричала Гуннхильд, вцепляясь в своего отца не только крепкими тонкими пальцами, но и острыми ногтями. — Ты пока не уйдёшь, не бросишь меня! Не посмеешь!!! — тут в голосе Гуннхильд прозвучала просто необычайная ярость и даже злость на отца за то, что он умирает, да ещё прямо при ней.

Только тут Гуннар немного смягчился — понял, что не должен он затягивать других в своё невыносимое смертное страдание. Но ему всё равно сейчас захотелось объяснить своей Гуннхильд то, почему он ТАК говорит о своей собственной смерти — и ведь она поймёт. Поняла же она, что отец испытывает её мужество... и поняла она даже то, что Гуннар сам от себя скрывал — что он... боится сейчас своих смертных мук, своей боли, безысходности и полного одиночества. Поняла — и проявила участие.

- Может... напрасно это всё... зря... Гуннхильд моя... — сказал он ей, уже намного мягче и нежнее. — Не удерживай меня! Ты не отменишь приговора норн. Будет на то воля Одина всемогущего — оставлю вас всех без жалости и восшествую в Вальгаллу... Ты... должна это понять!.. Вальгалла... — лучшее место во всём Мироздании!!! Жаль... ты сама Там... не побываешь... Вот тебе было бы забавно!.. Тебе бы... понравилось... Знаю, ты любишь и битвы, и пиры... — сказал Гуннар прерывающимся слабым голосом, явно на пределе своих сил, и упал тяжело головой на подушки, отвернувшись и стиснув зубами густую прядь своих волос, которыми он закрыл своё лицо.

Это ещё он ДОЛЖЕН был сказать старшей дочери — а дальше будет молчать, как холодный камень. Каждое сказанное слово так усиливало смертную боль, что Гуннар понимал — ещё чуть-чуть, и он сорвётся, застонет и заорёт самыми страшными воплями, пугая всю свою семью до смерти. Убедит всех — и родичей, и друзей, и своих воинов — в своей немужественности. И Гуннар сын Гисли, напрягшись до предела, думал постоянно о Вальгалле, о том, как Там хорошо — чтобы поскорее Туда восшествовать и меньше чувствовать боль и муку. Поэтому и Гуннхильд своей было ему отрадно сказать о Вальгалле — и знать, что ей это интересно, что она понимает его...

* * *
Ранение Гуннара стало тяжёлым замедленным шоком для всей семьи. Люди все так и забегали, засуетились — и всем домочадцам было явно не по себе от вида конунга, хозяина дома, всего окровавленного и лежавшего почти без признаков жизни. В таком виде Гуннара ещё ни разу не видали в Гуннарсхусе — никогда раньше он не бывал столь тяжко ранен, что лежал пластом, как сейчас, совершенно беспомощно...

Деллинга, увидев сейчас своего мужа полумёртвым, стремительно подбежала к нему, запричитала и заплакала, взвыв во всё горло. «Не кричи так — ты совсем испугаешь и его, и детей!» — сказала Хельга. Но Деллинга, испуганная видом крови и смертельной бледностью своего супруга, не могла остановиться. Она рыдала, захлёбываясь своей болью, страхом и слезами. Гуннара, в целом, она не любила, иногда даже хотела, чтобы он умер — но теперь, когда смерть подошла так близко, испугалась. Муж был единственный кормилец, опора, защита и надежда всей семьи. Иногда он мог и утешить, и быть нежным. Деллинга в этот миг раскаялась во всём, чего желала Гуннару раньше в порывах злости. Страх её перед смертью и болезнью был велик. Она рыдала пронзительно — прямо над Гуннаром.девушка плачет

Тот лишь строго поглядел на свою супругу, потом презрительно прищурил свои глаза и, мучительно закашлявшись, сказал шёпотом:

- Полно, хватит ныть... Реветь будешь, когда меня в погребальной ладье станут сжигать!.. Тебе недолго ждать того осталось — подожди, потерпи... а потом... реви, сколько влезет! Из Вальгаллы твоего плача слышно не будет!

Деллинга, услышав это, схватила Гуннара за руку и прильнула к ней своей головой, орошая ладонь Гуннара своими слезами. Мертвенный холод руки мужа ещё больше напугал Деллингу. Женщина громко вскрикнула от ужаса и принялась рыдать с ещё большей силой, сотрясаясь всем телом и почти падая наземь. Гуннар ничего больше не говорил — только устало закрыл свои глаза. Вопли и слёзы жены надоели ему намного раньше — когда он ещё не был столь серьёзно ранен и не умирал. Хельга тут не выдержала — схватила жену Гуннара в охапку, ударила её несколько раз по щекам, чтобы та пришла в себя, и вывела её из помещения на холодный воздух. Всё равно, кроме как голосить, Деллинга ничего не умела и была трусихой, а раны Гуннара надо было лечить. Деллинга мешала своими причитаниями, путала мысли, пугала... Младших детей Гуннара, испуганно сжавшихся в самом дальнем углу Гуннарсхуса и жалобно хныкавших — от вида крови на полу и всего этого беспокойства в доме, от присутствия туда-сюда снующих чужих огромных мужиков в окровавленной одежде, с оружием и косматыми нечёсаными бородами — Хельга тоже выпроводила из помещения, дав им пожевать сушёной рыбки. Дети не ели сегодня с самого утра. И детям не место там, где лежат раненые — истекают кровью, стонут и мучаются. Младшие дети Гуннара ещё не доросли до того, чтобы видеть боль и смерть и слышать надрывные человечьи стоны.

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: