ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 5.11.2017 в 11:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 796

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  
Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

 

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

Пролог

 1-8.  9-19.    20-26 .

 

 Глава 1

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4Часть 5.   Часть 6.   Часть 7. Часть 8.   Часть 9.   Часть 10. Часть 11.

 

Глава 2.

 


Гуннарсхус, три года назад
Возвращение побеждённых

Так это было... Ещё издали, когда корабль только заходил во фьорд, зоркая Гуннхильд увидела, что у рулевого весла стоит не её отец, как обычно, а херсир Торд Острая Секира, а на вёслах вместо шестидесяти четырёх гребцов сидят всего пятеро, да и то гребут еле-еле, преодолевая бурное встречное течение. Поняв, что приключилось с викингами нечто худое, что злая судьба нежданно-негаданно настигла их — Гуннхильд стремглав бросилась к дому и переполошила всех домашних.драккар девушка

В воспалённом воображении Гуннхильд проносились все возможные в неудачном походе ужасы — что отец убит или очень тяжело ранен, что Торбьёрн Карасон пал и сожжён на далёкой земле, что все отсутствующие на корабле викинги повержены в бою или попали в плен, их казнили какой-нибудь страшной смертью, или всех их сейчас продают где-нибудь на невольничьем рынке в Большом Мире. Может... отца с Торбьёрном повесили, обезглавили или разрубили им тела мечами — и не предали достойному погребению, не отправили в Вальгаллу в горящем корабле! Оставили на растерзание волкам, воронам и жадным до мёртвой плоти морским существам... Или, что ещё хуже — избивают сейчас их, достойных викингов, где-нибудь плетьми в плену иноземцы, заставляют исполнять тяжёлую и грязную работу, продают на рынке, как рабов! Отец, конечно, и многие его испытанные воины могли броситься на свои мечи, либо по-братски зарезать друг друга во имя Одина, если потерпели поражение — хотя и такое было страшно узнать дочери Гуннара... Но юный Торбьёрн мог попасть в плен — ему ведь могло и не хватить мужества на достойное самоубийство! Отдать Одину — свою совсем ещё небольшую жизнь... И неизвестно, что было бы печальнее для Гуннхильд дочери Гуннара, любившей Торбьёрна сына Кари столь сильно: узнать, что он доблестно пал в битве или поразил сам себя своим мечом, не желая сдаваться врагам — или услышать, что ему не хватило храбрости добровольно последовать в Вальгаллу за своим побеждённым конунгом и что он позорно остался жить в рабах у неприятелей. Гуннхильд трепетала за жизнь отца и Торбьёрна Карасона — ей больно было бы знать, что они жестоко изранены или убиты, или видеть своими глазами их глубокие раны, их окровавленные мёртвые тела. Но ещё Гуннхильд Гуннарсдоттир уважала своего отца и своего любимого как воинов, как храбрых мужей — потому и желала им в случае поражения достойно встретить грудью свою погибель, с мужеством в сердце восшествовать в Вальгаллу к Одину.

Три последних бессонных ночи превращали эти думы Гуннхильд Гуннарсдоттир об ужасах поражения на войне в настоящее кошмарное наваждение, которое никак не кончалось — только усиливалось по мере приближения корабля отца к берегу. Даже Нагльфара Гуннхильд Гуннарсдоттир тогда не испугалась бы так сильно, как знакомого и родного Алого Дракона — почти без людей!

Страх Гуннхильд передался всей семье — даже беременной Деллинге и детям, которые засуетились, заголосили и заплакали. Встревоженные люди высыпали наружу из Гуннарсхуса и во все глаза пялились — на медленно и неровно подплывающего к берегу Алого Дракона.

* * *
Корабль Гуннара Грозы Кораблей, прежде такой быстроходный, крепкий и яркий, истинный драккар конунга и его дружины — теперь еле-еле переваливался боками по волнам, подобно смертельно раненному киту. Когда-то алый, парус болтался на небольшом обломке мачты ненужной блёклой розовой тряпкой, сломанные доски от разрубленных крашеных щитов падали прямо в воду. Раньше, когда отец с дружиной возвращались с громкой победой — яркие щиты красовались по бокам Алого Дракона, сияли кровью и золотом, узоры на них были видны издалека. Каждый щит приветствовал людей вращающимися солнечными знаками — словно ликующими от радости победы конунга над всеми врагами. Если конунг прибывал в солнечную погоду — по бокам драккара будто горели множества разноцветных солнц, немного заходя друг за друга, их свет сливался в поток радужного сияния, окружающий быстро летящий по волнам корабль. Уже одно это — сообщало всегда маленькой Гуннхильд настроение праздника. Потому, что когда отец прибывал из викинга с добычей и сокровищами — всегда был развесёлый праздник, где было много хмельного питья и самой вкусной еды, где все пели громкие песни, смеялись и плясали до упаду... Теперь же — во всём облике Алого Дракона не было даже намёка на праздник и веселье. Щиты были нацеплены на бока корабля не все — только те, что более-менее сохранились, на каких были самые яркие узоры... но и от этих щитов иногда отваливались края обшивки и доски прямо в серо-чёрные холодные волны зимнего моря. Остальные щиты, большее число, чем по бортам — были или внутри корабля, или вообще сгинули. Наверняка, были изрублены и проломлены в битве — либо, что гораздо хуже, взяты врагами себе как боевые трофеи... Корабль конунга Гуннара Грозы Кораблей сегодня нёс в себе одно горе и разрушение, явно хранил в себе смерть — никак не радость, праздник и горделивое торжество. Неспроста он Гуннхильд заранее показался похожим — на Нагльфар, плывущий к светлым землям в преддверии Погибели Богов. Нагльфар — корабль мёртвых, обитель мертвецов, сделанный из ногтей с мёртвых тел...

Все люди Гуннарсхуса и хутора вокруг него, Ирландского Хутора и Гуллехуса, и другие бонды-соседи да их рабы — сурово повесили головы в молчании, словно провожали покойника. Хельга Синеокая вцепилась в руку Гуннхильд очень крепко и больно. Почти со слезами на глазах бабушка Гуннхильд сорвала свою бабью повязку почтенной вдовы и матери, и её седые космы зловеще и горестно развевались на ветру и промокали под дождём со снежной крупой. Бабушка ничего не говорила, но по выражению её глаз Гуннхильд поняла — в тот миг Хельга думала о том, что потеряла своего сына.

Бабушка... Хельга! Может быть, он на корабле, он жив... — прошептала Гуннхильд, наглядевшись на горе бабушки и желая хоть как-то его развеять.дома

Хельга ничего не ответила. Глаза бабушки остановились. Каменное молчание воцарилось во рту и в самой глубине сердца у Хельги Синеокой. Гуннхильд тоже больше ничего не произнесла — просто осторожно взяла узорную повязку из рук Хельги и накинула ей снова на голову, чтобы люди не видели старческие космы почтенной матери конунга Гуннара Грозы Кораблей и главной хозяйки Гуннарсхуса. Чувствуя, что промозглый юго-восточный ветер провевает и промораживает до костей, Гуннхильд накинула на совершенно озябшую бабушку свою дублёную овечью шкуру с мягким мехом внутри. Хельга закуталась в эту шкуру почти с лицом — словно не желая видеть того, что будет, когда корабль пристанет к берегу.

Гуннхильд, поняв, что Хельга Синеокая полностью ушла в себя и предалась печали, так и не увидев, ЧТО же было на корабле Гуннара сына Гисли — побежала к самой кромке фьорда, кораблю навстречу, хотя сердце её почти останавливалось в груди и уходило чуть ли не ниже пят от нехорошего предчувствия и какого-то животного страха за отца и Торбьёрна сына Кари. Гуннхильд уже тогда, в совсем ещё детские свои годы, не умела прятать своё лицо от ударов Судьбы, какими бы они ни были — отец-викинг не научил её такому. И дочь Гуннара Грозы Кораблей была готова отрешённо принять в этот день всё — даже гибель Торбьёрна и своего отца. Встретить это поскорее, чтобы только не мучиться в неизвестности.


* * *
Корабль, наконец, пристал к берегу — очень тяжело и намного медленнее, чем то помнила Гуннхильд по прежним возвращениям отца. И Алому Дракону, и Гуннару Грозе Кораблей, если он был живой сегодня, было очевидно тяжело прибывать с вестью — Гуннхильд поняла то ещё тогда, когда потрёпанный драккар отца только показался на линии горизонта — о сокрушительном поражении в викингском походе. Был выброшен якорь, херсир Торд Острая Секира кинул прямо с корабля ещё несколько канатов с петлями, которые сами зацепились за одну острую скалу, почти выступающую в море — это к ней всегда привязывал свой драккар отец Гуннхильд. Впервые корабль ставил на якорь не сам конунг Гуннар Гроза Кораблей — и это подкрепило самые жуткие опасения Гуннхильд Гуннарсдоттир.

Люди на берегу морем хлынули к драккару Гуннара Грозы Кораблей, следом за Гуннхильд, дочерью конунга — ближе и ближе. Гуннхильд встала ближе всех — к ней сейчас подошла и Хельга Синеокая, овладев собой. Гуннхильд пыталась, стоя на носках, рассмотреть, что же было внутри корабля. Когда с драккара были спущены тонкие деревянные сходни, Гуннхильд залезла на них и, наклонившись вперёд, стала разглядывать внутренность корабля отца. Хельга стояла рядом со сходнями и держала свою внучку за руку — иногда спрашивала, что девочка видит внутри.

Но — Гуннхильд тяжело молчала... Это было точно — прибытие Нагльфара перед Рагнарёком, иначе и нельзя сказать. И драккар Алый Дракон был сегодня — Нагльфаром. Настрой Гуннхильд дочери Гуннара в тот миг, когда она увидела наконец, ЧТО же было на разрушенном врагами у чужих берегов корабле отца — был соответствующим прибытию Нагльфара на добрые земли богов и людей и началу Рагнарёка, Погибели Богов и Мироздания...

Раньше, когда викинги отца прибывали из похода и бросали якорь на дно, сходни часто даже не спускали, если на корабле не было жён, детей или коней. Гуннар и его люди сами вылезали из корабля — и, ступая по колено в воде, вытягивали на верёвках и канатах свой корабль дальше на землю, да привязывали его к острой скале. Часто и якоря не выбрасывали, приставая к земле — расстелив катки, выволакивали корабль и катили его прямо к корабельному сараю, да и ставили в сарай, где Гуннар потом собственноручно заботливо чинил свой корабль и смолил его. В сарай корабль ставили, если погода не позволяла оставить его на открытом воздухе или прямо на воде. Гуннару Гисласону всегда доставляло особое удовольствие самому выволакивать своего Алого Дракона на берег и любовно снимать с форштевня резную голову дракона, чтобы не пугала она добрых духов родной земли...

Теперь, видно, не могли сильные мужи сами спуститься на берег и выволочь свой корабль — мало на корабле осталось викингов, да и состояние у них, небось, очень неважное после поражения в бою. Многие из викингов были мертвы и сожжены у далёкой чужой земли, на чужих берегах. Некоторые, верно, лежали мёртвые на корабле — или были столь тяжело изранены, что лежали на корабельных скамьях и полотнищах подобно мёртвым. Некоторые — умирали или должны были умереть от ран и потери крови чуть позднее. Некоторые — были очень тяжело ранены и надолго выведены не только из строя, но и из обычного хода жизни с её ежедневными заботами и трудами... Гуннхильд сразу почувствовала — КАК поредело войско отца, прежде казавшееся столь многочисленным и могучим. Ведь слишком многих людей, сидевших ранее на скамьях с вёслами в руках, было явно не досчитаться. Ощущалась — пустота, пустота от смерти людей, и она была почти что зрима для Гуннхильд Гуннарсдоттир. Эта пустота — сродни чёрному провалу Мировой Пропасти Гиннунгагап. И в пустоте — витал запах крови и трупов. Бил по тревожно стучащим жилам в висках Гуннхильд — дух неназываемой боли и утраты. Боль, горе и смерть — плыли к исландским берегам вместе с поражённым драккаром конунга Гуннара Грозы Кораблей. Прямо — как во время приплытия Нагльфара из безобразного и чужого Утгарда, враждебного всему живому и светлому Внешнего Мира. И сейчас, совсем вот уже скоро — казалось Гуннхильд — тревожно прозвучит звук рога Гьяллархорна, в который натужно, изо всех последних пред Последней Битвой и поражением сил, подует Хеймдалль-страж, слишком поздно увидавший приближение беды, совершенного конца для всех и для всего, что сотворили асы одухотворённо и любовно. И пробьёт тёмный и страшный час Рагнарёка — час исполнения злой Судьбы богов и Мироздания, вытканный вещими норнами на Полотне Времён. То, что сейчас настанет самый настоящий Рагнарёк — Гуннхильд не сомневалась ни капли. Ведь Нагльфар — уже приплыл, и с мертвецами на борту, с тяжёлым духом смерти и незримым присутствием мёртвых драугов, сожжённых явно совсем недавно, с кровью, оставшейся на досках, кровью, вылившейся из мёртвых или умирающих тел. Смерть была повсюду — и всех ожидали лишь горе да смерть. Надвигались тяжёлые, слишком страшно тяжёлые, времена — это чуяло замирающее от ледяного ужаса сердце юной Гуннхильд Гуннарсдоттир. Вряд ли они все — справятся. Будет точно — ПОГИБЕЛЬ ВСЕГО. РАГНАРЁК! Это прибытие поверженного корабля отца — точно было одним из предвестий мрачного времени Рагнарёка. ЧТО же ещё может быть в Мироздании — после прибытия самого настоящего НАГЛЬФАРА?

* * *
Гуннхильд была настолько потрясена увиденным на корабле отца, что немой крик застыл у неё в горле — это было страшное разрушение. Она ничего не ответила своей бабушке — по её побледневшему лицу с остановившимися глазами Хельга поняла всё. Мать конунга Гуннара Грозы Кораблей больше ничего не спрашивала у его дочери — сердце Хельги совсем упало в груди. А Гуннхильд смотрела расширенными круглыми глазами, смотрела и смотрела — на всё.взгляд девушки
Было разбито, уничтожено или осквернено всё хорошее, что было на корабле, а люди — вернее, остаток людей — являли собою жалкое зрелище. Окровавленные, продрогшие, в совершенно никуда не годных по степени изрубленности кольчугах и шлемах, они еле шевелились на корабельных скамьях или на днище корабля, причём в луже воды розоватого оттенка от натекшей крови из их ран. Наверное, воинов отца так сильно порубили в какой-то очень страшной кровопролитной битве — вот и не могли они сами, как раньше, бодро выскочить из корабля и выволочь своего любимого коня моря на сушу... Корабль протёк и тонул, поэтому-то ему и было так трудно плыть по волнам и приставать к берегу Брейдафьорда — потому и вода на дне была, много воды, которую не успели, видно, вычерпывать эти тяжко раненные усталые люди. Гуннхильд было очень трудно понять, как корабль в таком состоянии, да ещё почти без паруса, вообще мог доплыть до Исландии с далёкой земли при очень плохой погоде и по трудному волнующемуся морю — и со столь малым количеством людей, истёкших кровью и мало пригодных к гребле. Гуннхильд низко склонила свою голову — но теперь уже не в горе, как на берегу, а в преклонении перед мужеством и стойкостью этих израненных, слабых, больных людей, викингов Гуннара Грозы Кораблей. После тяжелейшей битвы, где они получили свои страшные раны и где сгинули почти все их товарищи, братья по оружию — дух этих викингов не остановило бушующее холодное море. Храбро кинулись они на своём разбитом корабле сражаться с всепоглощающими волнами стихии, более сильной и жестокой, чем все враги-люди, вместе взятые — и победили-таки злую волю морских божеств, доплыли до дома! Их не убили всех, не взяли в плен враги, не вынудили покончить с собой, не истязали, не казнили, не продали в рабство — это уже что-то.

Из семидесяти пяти человек дружины Гуннара Грозы Кораблей осталось всего десять с небольшим — едва живых, с разбитыми щитами, сломанным оружием и бледными измождёнными лицами. Но в глазах этих выживших всё равно горел яркий огонь так и не сломленного мужества. Почти все воины Гуннара были убиты — на корабле их уже не было, их точно сожгли на той далёкой земле, где они пали. Голова дракона была снята с форштевня, да не просто снята — отрублена! На штевне — Гуннхильд явственно увидела следы от лезвий топоров. Гордый высокий штевень был обезглавлен, его просто сравняли с другими досками корабля. Верный знак, что конунг Гуннар Гроза Кораблей потерпел поражение в бою. Глухой вскрик тут всё-таки вырвался из горла Гуннхильд дочери Гуннара. Хотя и до того, как Гуннхильд увидела совсем близко срубленную голову дракона, ей уже было ясно — воинская удача подвела на этот раз доблестного конунга, отца её. Просто снятая секирами и топорами резная голова диковинного зверя убеждала Гуннхильд дочь Гуннара в совершенно полном низложении её отца, изничтожении на корню его боевой славы, его воинской доблести — и наполнило это её такой печалью, такой саднящей сердце глубокой жалостью, что выть хотелось, подобно волку. Нет узорной звериной головы — не будет больше удачи ни кораблю, ни Гуннару-конунгу, ни всей его семье. Не будет больше радости в сердце Гуннхильд — той, когда она, смеясь, встречала его как победителя всех врагов! Сейчас Гуннхильд даже хотела, чтобы отец был уже мёртв — не почуял бы никогда такого ущерба себе, не изведал бы невозвратной погибели всего, что было его духу дороже жизни. И самой ей тоже вдруг страшно захотелось умереть — чтобы не видеть больше столь грубо и жестоко обезглавленного Алого Дракона и не увидеть никогда своего отца, живого или мёртвого, побеждённым.

Доски корабля местами были сломаны, в днище было несколько наскоро заделанных пробоин. Любимый Гуннхильд Гуннарсдоттир огромный и прочный яркий парус выцвел и был прорван. Гуннхильд стремительно подалась вперёд на сходнях, озирая в ужасе, всё дальше и дальше, все следы разгромного морского сражения, в которое угораздило попасть её отца с его воинами. Корабельные скамьи и даже вёсла были порублены или разломаны, из обшивки торчало несколько крепко засевших стрел. Дно корабля и некоторые корабельные скамьи навсегда приобрели зловещий буровато-розовый цвет — несколько дней на них бурлили, смешиваясь, человеческая кровь и морская вода. Не стёрлись кровавые отметины на щитах и даже на бочках для воды, вина и пива, почти полностью опустевших. Когда херсир хирда Гуннара Грозы Кораблей, Торд сын Торира, по прозванию Острая Секира, наконец-то закончивший править драккаром отца Гуннхильд вместо самого Гуннара, открыл при стремительно взбежавшей на сходни Гуннхильд одну такую бочку, захотев пить — там оказалась противно-солёная красноватая жидкость. Это чья-то кровь смешалась с остатком пива и с водою из моря да от дождя. Торд громко выругался и сплюнул это кровавое питьё — ему смертельно надоел за эти дни вид, запах и вкус крови. Гуннхильд хорошо понимала херсира отца сейчас. Наверное, когда битва была только что завершена и викинги отплывали с той земли, где их разбили — они шагали на корабле по колено в крови. Следы на дне, бортовых стенах, обшивке и корабельных скамьях — говорили об этом. Кровяные пятна местами были и на канатах, и даже на парусе. На вёслах засохли яркие кровавые отпечатки. Сломанная мачта лежала на дне, перерубленная в нескольких местах, тоже вся какая-то красноватая от крови — на ней местами даже можно было увидеть следы чьих-то окровавленных рук. Великолепный боевой стяг Гуннара Грозы Кораблей отсутствовал — его, вероятно, взяли себе враги Гуннара, победившие его. На торчащем остатке мачты беспомощной тряпкой обвис когда-то гордый парус Гуннара Грозы Кораблей с багряным рисунком в виде нескольких кровавых ладоней на блёклом фоне — вместо привычной победной яркой краски. Гуннхильд это всё было страшно больно видеть. Каждая брешь и отметина на корабле сообщала дочери поверженного предводителя викингов как об очень ожесточённой битве — только до самой смерти, ибо до победы, чуяла Гуннхильд, воины отца уже не могли биться в том злополучном безнадёжном сражении, и сдаваться не смели тоже — так и о весьма долгой борьбе с морской стихией, поединке настолько же страшном, как и битва с врагом, и, быть может, гораздо более смертоносном. Гуннхильд было до смерти жаль Алого Дракона, так сильно израненного, побитого, искорёженного, сочащегося кровью — дочь знала, ЧТО значил для конунга Гуннара Грозы Кораблей этот боевой драккар.

* * *
Все последние оставшиеся в живых в смертном бою и во время столь же смертельного морского шторма воины Алого Дракона были тяжко ранены — кто шатался, сходя с корабля на сушу неверными шагами, еле-еле переставляя свои ноги, кто хромал, у кого рука безжизненно висела на ремне, у кого голова была перевязана окровавленным тряпьём. Легко пораненных вообще не было — даже у людей с ранеными руками и ногами кровь сочилась ещё и сквозь бреши в кольчугах на самом туловище да сквозь разбитые шлемы. Семеро воинов вообще лежали на корабельных скамьях без движения — их выносили по сходням на брейдский берег те, кто мог ещё хоть как-то передвигаться. Среди недвижных бесчувственных — был и Торбьёрн сын Кари, возлюбленный Гуннхильд.драккар воины викинги

Гуннхильд сошла со сходен вновь на каменистую холодную землю — больше невмоготу было смотреть на раны корабля отца, которого Гуннхильд любила с самого своего рождения как бога, как живое существо, чуть ли не в большей мере, чем сам конунг Гуннар Гроза Кораблей. Трудно было и заглядывать воинам в безмолвные глубокие глаза, потемневшие, взирающие на всех встречающих бессмысленно и безнадёжно — полные тяжести и бездонной чёрной боли, осенённые ужасом смерти. В глазах викингов Гуннхильд узрела — не хотели они, чтобы их встречало так много народа, не желали они хвастать всем своим поражением, сообщать о страшных потерях и выставлять напоказ свои болезненные раны. Девушка в печали сжала влажной рукой ладонь своей бабушки — им надо было держаться друг за друга, какое бы горе их ни настигло сейчас, и принять Судьбу достойно, мужественно. Прямо — как эти бледные суровые люди на корабле.

* * *
Деллинга, жена конунга Гуннара Грозы Кораблей, убежала, рыдая, схватившись за свой живот — добежала до дома и, наверное, забилась в самый дальний угол Гуннарсхуса, разразилась слёзными причётами. У Деллинги не было ни капли той силы, которая помогла бы стойко встретить беду. Жена Гуннара Грозы Кораблей была очень слабая, нежная и боязливая — да к тому же пугалась, как бы на дитя в утробе дурно не повлияло то, что узрела бы супруга конунга, потерпевшего поражение в битве, не убеги она сейчас прочь. Гуннхильд с жалостью проводила взглядом свою мать до самого Гуннарсхуса — ведь очень худо иметь в своей груди столь слабое мягкое сердце и быть при этом женой вождя викингов. Хельга лишь с досадой махнула рукой, увидев трусливое бегство Деллинги — эта красавица нигде и ни в чём никогда не поддержит, тем более, что ещё беременна.

* * *
Гуннхильд и Хельга склонили головы в великой скорби. Сны их точно оказались вещими. Торбьёрна сына Кари и других тяжело раненных, лежавших без чувств на корабельных скамьях — вынесли на руках. Конунг Гуннар Гроза Кораблей сошёл с корабля сам, но был смертельно бледен и едва стоял на ногах. Гуннхильд, видевшая со сходен всю внутренность корабля в самый миг прибытия, ещё заметила — человек, похожий на её отца, до этого почти без чувств лежавший на корабельной скамье в крови, делал молча какие-то знаки руками Торду Острой Секире. Значит, он встал... несмотря на свои раны — и это был её родной отец! Она не понимала, как же можно было встать и пойти — чувствуя боль глубоких, как верно догадывалась Гуннхильд, ран и сильно истекая кровью, это же просто самоубийство! Гуннхильд тогда ещё была сущим ребёнком — не сознавала до конца того, что двигало её отцом и его духом внутри груди. Но, может, то был и не её отец — многие викинги его дружины внешне похожи на него. Хорошо бы, если так... Хорошо, если он был убит сразу и сожжён, пошёл в светлую Вальгаллу к Отцу Павших — не мучился бы долго и жутко от болезненных ран и потери крови, от томительной тоски и печали своего поражения! Гуннхильд и сейчас, в тяжело сходящем на каменистую землю фьорда человеке с опущенной головой, тоже не сразу узнала Гуннара сына Гисли, своего отца родного...

* * *
Гуннар, ступив на землю, всё-таки гордо поднял свою голову и посмотрел на людей сверху вниз, привычным взглядом — пускай знают они, что даже поражение и смертные раны не сломили конунга. Гуннхильд тогда точно узнала его — и тут острая боль полностью захлестнула её существо. Так сильно на всём облике Гуннара отразилось пережитое в неудачном викингском походе! Лицо Гуннара, прежде столь красивое, радостное и полное жизни, очень изменилось в самую дурную сторону. Оно осунулось, было смертельно уставшим и измученным — словно конунг три ночи подряд не спал и не ел и его при этом беспощадно истязали. Морщина, остро врезавшаяся в высокий белоснежный лоб, старила Гуннара сразу на десять зим и лет. Глаза глубоко запали в синие мешки вокруг них и были всё ещё округлены — то ли от произошедшего с дружиной в бою ужаса, то ли от невыносимой боли. Светочи духа смотрели на самом деле не на людей, а внутрь себя — очень углублённо. Глаза отца даже следы слёз хранили в себе, что Гуннхильд показалось весьма удивительным — уж она-то, как и все её братья и сёстры, думала, что отец вообще не умеет плакать. Нос Гуннара заострился, как у покойников только и бывает, губы утончились и позеленели. Совершенно бескровное каменное лицо полностью ничего не выражало. Только нижняя челюсть была страшно напряжена и нижняя губа прикушена намертво, из неё кровь сочилась — что придавало всему облику Гуннара какой-то мрачный болезненный надлом. Гуннхильд чуяла, что отец совершает невозможное насилие над собой — жёстко и упорно заставляет себя стоять на ногах и делать шаги навстречу людям через жесточайшую боль. Дочери конунга казалось, что его воля сейчас просто совершает невероятное — достойное самых лучших героев из людей, пред которыми даже колени не стыдно преклонить. Победителей — не побеждённых!викинги

Гуннара сына Гисли поддерживали под плечи херсир Торд Острая Секира и Эйнар Скальд. Голова Гуннара, без шлема — была перевязана куском рваной рубахи, сильно пропитавшимся кровью. Руки были — все в крови. Кольчуга — тоже окровавлена так, что алая вода ран стекала с неё вниз тяжёлыми каплями и заливала землю там, где ступала его нога.

Давай я понесу тебя! — тихо сказал конунгу Торд Острая Секира. — Мне не будет тяжело.

- Ничего, — ответил Гуннар пересохшими губами, при этом странно усмехнувшись. Гуннхильд не могла никогда представить раньше, что сильный голос её отца может стать таким глухим, беззвучным. — Сам дойду... здесь близко... Я должен быть на ногах при людях... ведь я ещё не падаю!

Гуннхильд глядела на своего столь тяжко израненного отца во все глаза, с невыразимым ужасом во взоре — а он тут ещё приветливо кивнул ей и улыбнулся. Гуннар Гроза Кораблей даже в таком состоянии держался как гордый конунг — которого, пусть и одолели в бою, но всё равно не победили окончательно. Несокрушимая воля Гуннара и такая немыслимая его жестокость к себе сейчас просто потрясли Гуннхильд дочь Гуннара до самой глубины сердца... И Гуннхильд, совершенно вне себя, как была, босая и полуодетая, побежала в Гуннарсхус, к большим котлам — кипятить воду. Ведь и самому конунгу, и всем без исключения его людям — надо было промывать и лечить раны.

* * *
Хельга на сходнях подала руки сыну, чтобы помочь ему слезть на берег, обняла его — тогда он вздрогнул и повалился вперёд. Хельга чувствовала, что Гуннар был очень опасно ранен — так болезненно, даже сквозь кольчугу и плотную одежду, вздрагивают от крепких объятий те, чьё тело пронзено насквозь. Он, конечно, сейчас старался скрыть столь тяжёлую рану от всех — но мать родную не проведёшь... Гуннара выдавала не только дрожь, но и его совершенно жуткая бледность, и его севший голос, и кровь, льющаяся на землю при каждом его шаге явно не из ноги или руки.

- Быстро положите его на постель и займитесь его раной! — сказал взволнованно Эйнар Скальд. — Он ранен в грудь копьём — ему, вообще-то, совершенно нельзя вставать и ходить... Просто он, наш конунг, решил сам слезть со своего корабля, выходя к народу! Не понимаю даже... как он смог встать? Он... при смерти совсем лежал три с половиною дня...

Хельга, причитая, приняла сына в свои объятия из рук Торда и Эйнара и повела в Гуннарсхус. Слова Эйнара Скальда только подтвердили самые серьёзные опасения Хельги Синеокой насчёт состояния Гуннара. Гуннар, хотя и шёл, силясь, что есть мочи, гордо поднять свою голову — был как-то согнут, что-то мешало ему распрямиться во весь рост. И на левую сторону он сутулился гораздо сильнее, чем на правую — ещё он ощутимо припадал на левую ногу, а левая рука его то и дело болезненно вздрагивала, особенно, когда мать слегка дотрагивалась до неё. Опасная рана была, верно, в левой стороне тела. Если эта рана пришлась в грудь, как обмолвился Эйнар Скальд — весьма, весьма худо...

- Холодно... — беззвучно прошептал Гуннар, всё сгибаясь и ёжась. — Слишком промозгло... сегодня.

- Я согрею тебя... — ответил Гуннару удивительно знакомый сердечный голос, такой тёплый по звучанию.

Он плохо соображал сейчас, едва ли вообще узнавал свою мать — но голос возвращал его дух почему-то в самое раннее детство. К горячему, такому пылающему да жаркому, хранящему в себе и зимою частичку Солнца, очагу посреди огромной пиршественной залы — да к тёплым мягким шкурам, приятно щекочущим мехом согревающееся тело, к дымящейся каше, такой вкусной и сытной после долгой и опасной прогулки на лыжах по лесу...

Не ожидая ответа от Гуннара, полностью погружённого в себя, Хельга молча накинула на него дублёную шкуру Гуннхильд — ту, в которую сама она куталась на берегу, тщетно пытаясь согреться. Гуннар, неловко съёжившись ещё больше, накинул эту шкуру на самые свои плечи и постарался в неё закутаться — тут его совсем скривило влево, он ощутимо пошатнулся и заскрипел зубами, подавив в себе глубокий стон. Эйнар удержал Гуннара за правую, здоровую, руку — Гуннар не упал наземь. Хельга крепко обняла его за плечи, поддержала под спину. Затем — нежно, как только могла, и опять совершенно безмолвно, погладила его по ладоням. Ужаснулась тут же — руки Гуннара были холоднее льда, и явно не от зябкой да мерзкой сегодняшней погоды. Руки были холодными изнутри — кровь едва текла по жилам и не согревала этих рук вовсе...

- Не трогай... — прошептал Гуннар едва слышно, ничего не видя вокруг от полностью подавляющей его сейчас боли. — Больно... — и снова крепко стиснул зубы, со лба его скатывались крупные капли пота.

- Мы идём домой, — тогда мягко сказала ему Хельга. — Придём — ляжешь, согреешься... Ты очень устал. Отдохнёшь, поспишь... — мать старалась успокоить Гуннара, немного отвлечь его от боли его раны в груди, так перекосившей и его тело, и его лицо.

- Да... Мама... — голос Гуннара словно звучал уже из Иного Мира, таким он был бесцветным и безжизненным. — Ещё... немного... продержусь... и засну...

Эти последние слова Гуннара перепугали Хельгу ещё сильнее, и она прямо-таки вцепилась в него — вдруг на миг позабыв, что прикосновения к его плечам причиняют ему боль. Гуннар перенёс это объятие безмолвно, он старался держаться до последнего и не жаловаться — но Эйнар заметил, как ручейки холодного пота потекли с его лба вниз по лицу.

- Держись, друг... Хоть немного продержись... это последние шаги. Мы почти что дома... — прошептал Эйнар Гуннару на ухо.викинги скандинавия

Гуннар, ничего не ответив на этот раз, лишь сжал руку скальда в своей правой руке. Эйнар поёжился от холода и беспомощно переглянулся с Хельгой Синеокой. В глазах Хельги была — растерянность и тяжёлая, какая-то тупая, безысходность. Было от того очень не по себе. Торд тоже взглянул на Эйнара — усталым, полностью отупевшим, взором, но в уголке левого глаза появилась едва заметная капля слезы. Торд очень тяжко вздохнул молча да ещё кашлянул в свою бороду, пытаясь сдержать свою тревогу за Гуннара да печаль, камнем навалившуюся на самое сердце.

* * *
Торд затем пошёл обратно на корабль помогать выносить оттуда других тяжело раненных, а Эйнар Скальд остался и прошёл в дом вместе со своим конунгом и его матерью. Тяжело опираясь о руку Хельги и о сильное плечо своего скальда, едва переставляя свои ноги и держась на них лишь каким-то неимоверным усилием воли, Гуннар прошёл в дом. За ним тянулся кровавый след. Гуннхильд, стоявшая у котлов, просто онемела — по полу Гуннарсхуса широкой змеёй ползла красная дорога прямо за отцом, так много выливалось из него крови. Гуннхильд от Хельги слышала много раз, что воины уходят в Вальгаллу по красным дорогам — ей подумалось, что это то самое... ибо у отца при каждом мучительно сделанном шаге лицо становилось таким, будто он уходит в Вальгаллу прямо сейчас. Было просто непонятно, как он ещё не падает замертво! Гуннхильд подбежала к нему и крепко-крепко схватила его за руки — чтобы он вдруг не упал, не умер сейчас, не ушёл от них от всех в Вальгаллу. У Гуннара от того совершенно перехватило дыхание, и он зашатался. Она сняла с отца свою дублёную шкуру, ощупала его всего руками, сильно сжимая — ТАК боялась потерять его, отдать потусторонним силам... Одна капля крови отца, просочившись сквозь кольчугу, обожгла руку Гуннхильд. Гуннар вдруг опёрся о девушку — очень, очень тяжело, стараясь вернуть себе утерянное равновесие.Викинги

- Голова кружится... я... почти не вижу ничего, вертится всё... помоги мне не упасть, — прошептал Гуннар, даже не узнавая сейчас свою дочь.

Гуннхильд, желая помочь, приподняла на нём тяжёлую кольчугу, всю проржавевшую от крови, и обхватила своего отца за талию — выше не могла из-за его высокого роста. Сжала его крепко-крепко в своих объятиях — и ещё более ужаснулась, ибо её руки сразу же промокли в крови Гуннара. Рубаха на нём была вся мокрая, словно Гуннар прямо в ней искупался в море — но то была не вода, а кровь. От Гуннара даже пахло кровью сейчас — нос Гуннхильд учуял.

- Да не жми ты так... там всё-таки рана! — взмолился тут Гуннар, сильно поморщившись. Всё тело Гуннара крупно дрожало изнутри — лишь его сдержанность помешала сейчас ему сорваться на дикий крик боли.

- Прости, — шепнула Гуннхильд и поцеловала одну его руку — слабую совсем, холодную.

Тогда только Гуннар понял, что перед ним женщина, узнал знакомый голос — и погладил свою Гуннхильд по волосам слабеющей рукою...

Так конунг Гуннар Гроза Кораблей вернулся на этот раз домой. Вернулся — после поражения. Обычно конунги викингов не возвращаются после своей последней разгромной битвы.

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: