ГлавнаяСтатьи Дети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 29.10.2017 в 11:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 1045

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  
Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

Пролог

 1-8.

 9-19.   

20-26 .

 Глава 1

Часть 1.

Часть 2.

Часть 3.

Часть 4

Часть 5.

   Часть 6.   

Часть 7.

Часть 8. 

 Часть 9

  Часть 10.

 

 

*  *  *

 

   Это ему, Торбьёрну сыну Кари, навсегда уплывшему за Море - обещала Гуннхильд, что будет на восходе и закате Солнца каждый день приходить на те места, где они гуляли вместе. Чтобы говорить с ним - и знать, что они так и не расстались, знать, что он навеки с нею...

 Исландия

     Жаль - что это лишь единственное обещание ему, которое она исполнила. Было ещё два обещания - из которых она сможет исполнить теперь лишь одно, да и то, если конунг Гуннар Гроза Кораблей задумает идти в новый викингский поход да вдруг возьмёт свою Гуннхильд с собою в качестве его хирдманна. Это второе обещание было - ОТОМСТИТЬ. Конечно, трудно было представить, что Гуннар Гроза Кораблей согласится взять Гуннхильд в свой хирд как воина - но всё ж такое было вероятно, пусть и самую малость. Всякое может случиться - пока они с отцом топчут землю Срединного Мира. Отомстить за жизнь Торбьёрна сына Кари, взятую одним из главных врагов конунга Гуннара Грозы Кораблей, Олавом Меткое Копьё с Судрэйяр далёких - всё ж есть надежда для Гуннхильд дочери Гуннара. Пускай Судрэйяр далеко-далеко отсюда, а Гуннхильд ни разу не видала этого Олава Меткое Копьё в лицо - но Судрэйяр и Олав-конунг, по крайней мере, в этом мире, и всё можно ещё найти да узнать в лицо... хотя, кажется Гуннхильд, она и в Хель кромешной этого Олава Меткое Копьё отыщет и узнает, и вырвет голыми руками сердце из его груди, коли при ней меча доброго не окажется!.. Пока же до личной встречи с конунгом Судрэйяр Олавом Меткое Копьё не дошло - Гуннхильд уже начала мстить ему, ибо каждый день в капище, у идола Одина Одноглазого, она проклинает Олава Меткое Копьё и молит Аса дать ему самую мучительную и бесславную смерть из всех возможных. Гуннхильд уже написала на овечьей кости злые руны, окрасила их своей кровью, обмотала кость с руническим проклятием своим чёрным волосом - и, дождавшись летом ветра с Севера на Юг, выплыла на лодке подальше в море, где сильное течение идёт, положила эту кость в самодельный игрушечный кораблик, подняла этому кораблику парус, да и спустила на воду. Пусть доплывёт до Судрэйяр и принесёт Олаву Меткое Копьё руническое проклятие и чёрную смерть - от неё, Гуннхильд дочери Гуннара, сведущей в колдовстве. Если Гуннхильд не сможет отомстить как воин - то отомстит как женщина и колдунья, и обещание Торбьёрну сыну Кари мстить за его смерть будет исполнено.

 Вот с первым обещанием Торбьёрну - полностью безнадёжно. Гуннхильд обещала Торбьёрну отдать свою девственность, когда он вернётся из похода - но вернулся он смертельно раненным, чтобы только попрощаться с нею и уйти за Море да ввысь навсегда. Обещание ему невыполнимо - ибо его уже нет здесь, в этом Мидгарде, в Мире Живых Людей. Худо, конечно, людям не выполнять свои обещания - но здесь уж поделать ничего нельзя, между Гуннхильд и Торбьёрном встала ледяная копьеносная дева, с которой Гуннхильд Гуннарсдоттир трудно соперничать, встала сама смерть, сама Судьба. Чтобы не терзаться на этот счёт, Гуннхильд дала Торбьёрну другое обещание, правда, сходное с этим - поклялась ему Гуннхильд, что не отдаст свою девственность и свою любовь ни одному земному мужу, пока не исполнит свой Долг мести, не увидит растерзанный труп конунга Судрэйяр Олава Меткое Копьё. Пообещала это Гуннхильд, правда, уже мёртвому - но обещание это последнее свято блюдёт, исполняет, пока жива.

Викинги

     На неё теперь вечно глядят его, Торбьёрна сына Кари, глаза - из вод морских или с самих небес... самых высших Небес, тех, где за красными дорогами зари в солнечных лучах сияет золотая крыша Чертога Павших Воинов. Та самая Вальгалла, ставшая немного ближе Гуннхильд Гуннарсдоттир - с того мига, как семнадцатилетний Торбьёрн сын Кари стал её новым воином.

 

* * *

 Погибель в битве и вообще смерть в то время, четыре зимы назад, Гуннхильд Гуннарсдоттир, цветущая девушка тринадцатого года своей жизни, довольно плохо себе представляла - мало видела. То, что довелось ей тогда видеть из смертей - это угасание её самых младших братиков и сестрёнок от детской болезни горла несколько зим назад. Но эти смерти она плохо помнила и не ощутила, как мать и отец тогда, весь их ужас - ибо сама болела тяжело той же самой болезнью. Гуннар с Деллингой даже думали тогда, что и своей Гуннхильд они лишатся. Смерти младших детей Гуннара прошли почти что мимо её сознания - и даже не слишком огорчили её. Тем более, что её, детская тогда, память быстро защитила себя от тяжкого груза потери - полным забвением. Было так, что уже через три недели после болезни и смерти братиков и сестрёнок Гуннхильд весело бегала по хутору с окрестными ребятишками, задорно пела и играла...

 Да ещё несколько раз видела маленькая Гуннхильд выловленных утопленников - детское сознание и тут слишком быстро вытеснило из себя мрачные синие лица утонувших в море, и всё было, как прежде. Гуннхильд даже восприняла найденных утопленников опять как должное - порою бывает, что рыбаки да мореплаватели тонут в море, их забирают морские божества себе в жертву. Морские божества ведь такие своенравные и грозные, что нужна им жертва время от времени - и они избирают себе жертву среди тех, кто потерялся на утлых лодчонках своих посреди высоких волн, вдалеке от берега. Так и надо. Отец говаривал, что тонули люди часто близ Брейдафьорда, Хваммсфьорда или Исафьорда, такое бывает - и он тоже может однажды утонуть, часто ведь в море плавает и на корабле, и на лёгкой рыбачьей лодчонке. Авось приглянется морским божествам? Или погоду не рассчитает - и погибнет на море. Это Гуннхильд тоже не очень страшило. Коли отец не боится, то всё сносно, это не страшно - взять да и потонуть. Наверное, это быстро и не мучительно - морские боги, милостивые ко всему живому, не позволят человеку долго мучиться в холодных водах исландских фьордов, быстро поймают в свои сети и пригласят на дно, прямо к Эгиру на пир, где реками льётся крепкое хмельное пиво, или в прекрасный Ноатун, дом Ньёрда. Гуннхильд, верно, к счастью - плохо ещё всё это понимала. Не знала, как мучительно, на самом деле - медленно тонуть в пучине... Не понимала, что же это такое - умереть ВЗАПРАВДУ, НАСОВСЕМ. Ибо немыслимо - УЙТИ НАВЕКИ ИЗ ВСЕХ КРУГОВ МИРОЗДАНИЯ, ИЗ ВСЕХ МИРОВ! Переселиться в Миры Смерти - недоступные для всех живых, недостижимые, откуда никто и никогда не возвращался. И более всего - нереальной и невообразимой представлялась ей её собственная грядущая смерть, коли таковая однажды найдёт её...

 Valhalla

 Больше смерти и смертных мук она не видела - и не могла представить даже, что умереть вдруг могут здоровые молодые люди, полные сил. Могут вдруг раз - и прекратить жить. Перестать - дышать, радоваться, петь песни и пить пиво... В её сознании смерть была связана лишь с уходом маленьких слабосильных детей, не способных к жизни, не годных на то, чтобы жить и в борьбе отвоёвывать себе место под Солнцем - потому и умиравших рано да тихо, почти не жалуясь, ибо даже на жалобу у больных детей Гуннара и Деллинги сил не хватало. Или смерть настигала, по её мнению, проглоченных стихией, например, морем - стихией более сильной, чем все люди Мидгарда, нерождённые, живущие и уже умершие, вместе взятые. И, слышала она - умирали дряхлые старики от бремени своих зим и лет, от полного истощения сил. Смерть стариков вообще не вызывала никаких вопросов - она была естественна, это закономерный жребий всех смертных, чья сила жизни и чьи долгие ночи и дни в Мидгарде уже сочтены. Тем более, от старости на Брейдафьорде умирали крайне редко - в основном, тонули на море, бесследно пропадали на хейди, гибли на пожарах, или болезни тяжкие сводили людей в Иные Миры задолго до глубокой старости. Бывало и такое, что люди гибли, убитые в стычках и небольших битвах на здешних землях - и это бывало чаще, чем обычные смерти от старости или болезни. Но то было другое - это была, что ни говори, почётная гибель от оружия, и давала она радостное пиршество в Вальгалле, а не тоску во влажном тёмном подземелье Хель. Это была и не смерть, собственно говоря - по крайней мере, не такая бесславная, муторная и тоскливая смерть, как от болезни или старости.

Погибель от оружия Гуннхильд смертью не считала. Счастье в Вальгалле - это не конец, не погибель, не ужас. Молодые не могут так просто перестать жить - они ЖИВУТ ВЕЧНО, и живут в Иных Мирах, более совершенных, чем Мидгард, Обитель Людей. Гибель юных да сильных, красивых да храбрых, погибель НАСОВСЕМ - была для сознания Гуннхильд Гуннарсдоттир немыслима. Тем более - немыслима погибель слишком юного, почти что её ровесника по годам, пышущего радостью, бодростью и здоровьем Торбьёрна Карасона, семнадцати с небольшим зим от роду.

 Гуннхильд Гуннарсдоттир тогда вообще не понимала и не принимала смерти - ни в каком её виде. Даже, прослышав о смерти старика, дитя или какого рыбака неудачливого - Гуннхильд впадала в ступор, голова её начинала трещать от назойливых мыслей, что же такое смерть, зачем она нужна, когда и так хорошо, и за что она дана людям свыше. ДАР это - или ПРОКЛЯТИЕ??? И, не в силах решить этот вопрос, Гуннхильд отстранялась, переставала думать о смерти - и просто отрицала смерть, насколько это было возможно.

 Викинги

Она знала из саг и разных рассказов, конечно, что люди умирали не только в младенчестве, в глубокой старости, от болезней или от столкновения с могучими силами Моря, Ветра, Земли или Огня - люди часто погибали в битвах, в драках, на больших войнах далёких от Исландии земель или даже в самой Исландии, когда бывали здесь время от времени вооружённые стычки викингов да бондов: в основном, из-за неподеленной земли, когда-то завоёванного в походах золота, вызывающего алчность и зависть в людях - не викингах, или из-за красивых жён. То, что Гуннхильд Гуннарсдоттир знала из саг и разных рассказов о викингских походах и смерти в бою - помогало ей представлять эту самую смерть в бою как нечто быстрое, лёгкое, безболезненное и отрадное, ибо сразу же за погибелью доблестного воина ожидал свет Вальгаллы и вечный пир до скончания всех миров. Смерть от оружия в расцвете сил и молодости, если судить по рассказанному в сагах - самая лучшая и почётная, такой жребий смерти есть самый прекрасный из тех, что стоит только пожелать сердцу смертного. Хель и её тоска да мука минует павшего от оружия - и вознесётся павший в Вальгаллу, прогорев на погребальном костре, уплыв за даль всех земных морей на своём последнем корабле. А в Вальгалле - истинное бессмертие да счастье, намного превосходящее все земные радости и утехи. Там ждёт мудрый и всемогущий Один, Конунг дружины избранных павших воинов - сам преодолевший смерть и помогающий преодолеть её другим, тем, кого Он сам избрал в свои сыновья до самого Рагнарёка. Такая смерть - и не смерть вообще. Совсем - не смерть... Нечто иное - лучший жребий для всех живущих и смертных... Так и в сагах да песнях сказано, так мудрые говорят - и так не раз говаривал Гуннар сын Гисли, конунг Гроза Кораблей, своей дочери. Гуннар был до мозга костей, с кончиков волос до кончиков пальцев - проникнут этой верой, свойственной всем мужам, избравшим Путь Воина на этой земле, путь славного бессмертного героя, в грядущем способного преодолеть свою слабую и смертную природу. Передавалась такая вера через отца и Гуннхильд, больше всего на свете любившей беседовать с ним, когда он был не в походе, а дома. Правда, в отличие от Гуннара, достаточно зрелого и опытного, чтобы учитывать и мрачную сторону всего этого, да хорошо знающего, ЧЕМ же он жертвует ради вечной радости Вальгаллы - Гуннхильд пока воспринимала всё более, чем просто, и слишком ясно, как и все неразумные, юные, не отягчённые тяжёлым и болезненным жизненным опытом..

То, что утаивали саги о мраке и муках смерти от ран, её полудетский разум вовсе не мог и не смел представить. Раны ей виделись чем-то светлым и почётным для воина - а страдания и боль ей не были ни известны, ни понятны. Самая жуткая боль, которую она сама испытала - была боль от вырывания гнилого молочного зуба, от которого её нижняя челюсть опухла и раздулась более чем вдвое. Пока она думала - что это мыслимый предел боли, возможной в Срединном Мире, населённом людьми. Боль боевых ран - мнилось Гуннхильд - вряд ли страшнее и хуже, чем боль воспалённых зубов. Может, это даже и не так больно и мучительно, как последнее. Отец часто раненым возвращался из своих походов - и особой муки не было у него на лице, даже если грудь под рубахой была стянута повязками, а рука безжизненно висела на перевязи. старый викингОн не слегал надолго, порою и вообще не слегал в постель от своих ран - только иногда, сидя вечером за столом, пил вино и пиво больше, чем обычно, а потом, морщась, ронял голову на стол и долго так сидел, в полном молчании, пока не засыпал так, плотно стиснув зубы и иногда скрежеща ими. Ни стона, ни единой жалобы на свои раны никогда не слышала от Гуннара Гисласона его дочь. Думала - так и надо, и что раны - это не слишком больно и плохо. Когда, порою, осмеливалась осторожно спросить его, как он чувствует себя, получив рану от меча или топора, или когда пыталась приластиться к нему, просто чуя сердцем, что ему не очень хорошо - бледный Гуннар, смеясь, отвечал, что нет воину большей чести и радости, чем получить рану от меча в бою с могучими и доблестными врагами, которых он отправил пировать в Вальгаллу, одержав над ними победу. «У победителей раны не болят, - говаривал он, ласково поглаживая её по голове или целуя, но отвергая излишние, по его мнению, нежности с её стороны. - А шрамы красят лучших воинов. Нет шрамов от оружия - только у трусов, ни разу не бывавших в викингском походе! Мне хорошо, Гуннхильд - лучше и быть не может, я доволен!» И на этом разговор бывал исчерпан. Потом отец стремился не возвращаться к подобным разговорам - и его раны и боль оставались при нём, оставляя Гуннхильд простор для разных догадок, которые сводились к тому, что раны, полученные в битве, болят совсем мало, заживают быстро, и бодрого расположения духа от них Гуннар не теряет. Другие викинги отца тоже бывали ранены - но и от них Гуннхильд не услышала ни разу стонов да жалоб, даже когда видела, как бабушка её перевязывает их открытые глубокие раны или вынимает клещами наконечники стрел из самой груди. Здесь пример вождя явно заражал его дружинников, укреплял их мужество. Тем более, как Гуннар говорил - не мог терпеть он в своём войске «слабаков» и «малодушных нытиков». Сам он - мог заставить себя перенести тяжкую глубокую рану, как простую царапину, только чтобы показать своим людям, что он не «слабак» и не «нытик», делом, а не просто словом, доказать, что такое выдержка и сила духа. Конунг, вождь - по мнению Гуннара, должен быть сам способен на всё то, чего он требует от своих людей. И ещё - Гуннар был слишком скрытным сам по себе в том, что касается его слабостей, немощей и болезней. Смерть как не любил признаваться в том, что он страдает - поэтому и предпочитал страдать в одиночку, молча, не принимая даже от самых близких слов утешения и сочувствия. Он терпеть не мог, когда его жалеют - казался сам себе тогда совсем жалким и ничего не стоящим, проклинал своё уязвимое и смертное тело. Гуннхильд, конечно, это себе пока не представляла. Думала, что всё это на самом деле слишком легко и просто - бодро переносить свои раны и мучения. Ибо это только и видела - отношение отца и его воинов к своим ранам как к пустякам, ничего не значащим и не стоящим особого внимания. Тяжёлые раны люди отца сносили молча и стремились не показываться людям в разбитом и больном состоянии, как и сам Гуннар-конунг - а лёгкие раны вызывали лишь взрывы хохота во время совместной трапезы с её отцом Гуннаром. Викинги частенько хохотали, вспоминая, как получили они свои раны в бою. Раз можно хохотать за едой да пивом, получив раны - значит, это не слишком больно и плохо, тем более, что ещё и почётно. Гуннхильд не знала изнанки всего этого - ведь до поры до времени и Гуннар, и Хельга охраняли её от боли и мрака, как малое дитя, берегли пуще зеницы ока. Суровый Гуннар, втайне слишком сильно и нежно любивший свою старшую дочь - не мог позволить ей, в её юные годы, увидеть боль и ужас жизни, либо заглянуть в глаза самой смерти.

 

* * *

     Вокруг в Гуннарсхусе и на хуторе видела Гуннхильд лишь радость, веселье, свет, богатство и счастье - даже несмотря на временные болезни, неурожаи, потери и смерти неспособных к жизни детей или больной да старой скотины. Временные потери и небольшие скорби, или смерти тех, кто уже не жилец, по воле асов и норн - воспринимались как неминуемое и как должное, и не вызывали серьёзной печали в сердце юной Гуннхильд Гуннарсдоттир. Гуннар, отец, стремился показать ей только радость бытия в мире живых, среди людей, блеск своих побед и своих великих завоёванных сокровищ - а Хельга освещала сиянием своей мудрости и доброты каждое утро Гуннхильд, Гулльрёнд и Гудмунда в Гуннарсхусе. Иначе быть не могло, и всё тут. То же, как трудно Гуннару было держать в своей руке щит над всей своей семьёй, Гуннхильд не знала - не ведала. Всю боль жизни он принимал молча на свою грудь, а своих детей и слабую жену всячески ограждал от малейшей боли, как только мог он; о своих страданиях, даже если было невыносимо ему, он никому не распространялся. Вымучивал улыбку на своём измождённом лице - даже если рыдать и выть в голос хотелось, жалуясь на Судьбу. Ибо от его силы, от его стойкости и умения быть сильным, даже когда вся сила его на исходе - зависело счастье и благополучие всей семьи, всего его рода. Зависели от того его родичи все, его работники, его дружинники - слишком много людей, кто надеялся на одну его силу и удачу. Гуннар сын Гисли не смел никого подводить. Он не имел права поникнуть, расклеиться, пожаловаться - или, ещё хуже, зарыдать от боли своих ран или от своих горестей.

 viking garden

Хельга, мать Гуннара, обожаемая бабушка Гуннхильд - тоже на самом деле с трудом удерживала мир, покой, порядок и лад в Гуннарсхусе. И этого Гуннхильд в детстве да ранней юности тоже не видела. Хотя и было Хельге безмерно тяжело, особенно, в неудачные, скорбные годы держать весь дом на своих плечах - Хельга Синеокая делала вид, что ей это легко, что никаких скорбей и особых печалей нет. Время пройдёт - и радость снова воцарится. В отсутствие Гуннара, порою довольно долгом, на несколько лет и зим, она управляла всем хутором и хозяйством, заправляла всем - Гуннхильд казалось, слегка и припеваючи. Хотя хозяйство и власть в доме были большим бременем на самом деле для стареющей матери Гуннара - которую уже начали посещать болезни и приступы резкого бессилия, свойственные всем старикам, но о которых она никому не сообщала. Хельга умела и самое тяжёлое переносить с лёгкой улыбкой на устах и с неунывающей весёлостью, с постоянной готовностью на шутку. Никто не замечал, как тяжек её каждодневный труд, как много в Гуннарсхусе зависит от него.

Гуннхильд всего этого не знала - слишком сильно ограждали её и Хельга, и Гуннар от восприятия мрачной изнанки жизни, от столкновения с болью, настоящим горем и смертью близких. Стойкость и скрытность больших и сильных в Гуннарсхусе, Хельги и Гуннара - позволяли относительно безбедно и счастливо жить маленьким и слабым, к которым принадлежали в первую очередь Деллинга, слишком нежная и хрупкая жена Гуннара, младшие дети, Гулльрёнд и Гудмунд, и к которым пока относили Гуннхильд дочь Гуннара. Хотя она и была явно самой сильной и стойкой из всех детей в Гуннарсхусе - способной на самом деле вынести куда большие беды, чем ей доселе доводилось.

 

* * *

     Хельга Синеокая казалась Гуннхильд такой сильной, властной и спокойной - что порою бабушка представлялась самой главной в доме, куда главнее Гуннара, храброго и мощного воина, величественного и непобедимого. Хельга была опора всей семьи - и за ней довольно часто было последнее слово даже в разговоре с её сыном, отцом Гуннхильд, знатным конунгом и мощным предводителем большого войска викингов. Отцом, который виделся Гуннхильд мужем, самым могущественным из смертных, большим человеком власти на Брейдафьорде. Гуннхильд, впрочем, довольно рано осознала сильную зависимость своего отца от бабушки, его обожаемой матери - и это была, пожалуй, единственная слабость Гуннара-конунга. Вполне понятная Гуннхильд - она сама терялась и чувствовала себя совсем слабой и маленькой, заглядывая в глубокие мудрые глаза Хельги Синеокой, светящиеся безмерной добротой, исполненной великой силы. Перед спокойным разумом и житейской мудростью Хельги, пожалуй, никто не был способен устоять - разве что Торгейр Годи, побратим Гуннара, такой же рассудительный, спокойный и добрый с людьми, как Хельга дочь Хьёрварда. Гуннхильд отмечала, что Хельга с Торгейром были весьма сходны по нраву - может, потому-то и нравился Торгейр Годи её отцу столь сильно, отец явно больше всего на свете любил людей именно такого склада. Людей, противоположных ему во многом - но чем-то его дополняющих, восполняющих то, что асы недодали его духу и разуму. Торгейр был похож на Хельгу, это точно - но всё ж по годам своим он был ровесником отцу, а Хельга была много старше, больше успела пережить, больше мудрости нажила. И Гуннхильд, видя порою долго и дружественно беседовавших побратима отца с бабушкой - отдавала всё же бабушке первенство в мудрости как более старшей и сведущей в разных знаниях и искусствах. скандинавская девушка эпоха викингов К тому же, женская мудрость её, её женское провидение - явно были сильнее и серьёзнее, чем разум, мощь и храбрость таких больших мужей, как Торгейр Годи и Гуннар сын Гисли, вместе взятых. Женская мудрость Хельги состояла в том, чтобы властвовать, смиряясь и покоряясь, проявлять стойкое мужество, выказывая слабость, управлять, уступая - и быть твёрдой, непреклонной и даже жёсткой, оставаясь на вид мягкой, нежной да ласковой. Хельга Синеокая была великая жена - это признавали все на Брейдафьорде, и Гуннхильд, её любимая внучка, признавала это первой из всех. Хельга могла в любой миг обуздать своего зарвавшегося сына - порою резкого, грубого, склонного к рукоприкладству да кровопролитию, наживавшего врагов на ровном месте и неоправданно жестокого там, где этого вполне можно избежать - одним взглядом. И вся дерзость да храбрость Гуннара - становилась лишь несерьёзным мальчишеством, глупостью, которая преходяща. Хельга могла успешно управлять неуправляемым Гуннаром - и управлять тайно, ибо Гуннар терпеть не мог, когда им кто-то управляет или ставит его в зависимость. Отец Гуннхильд был слишком гордым мужем - но смирялся от одного лишь слова своей матери, для которой он как был мальчишкой, так и остался, каким бы могучим и жестоким конунгом викингов он ни был на войне. Это вызывало безмерное восхищение в сердце юной Гуннхильд Гуннарсдоттир - такое умение бабушки Хельги мудро и тихо управлять необузданной силой мужчин вокруг себя. Гуннхильд пришла к выводу, общаясь с Хельгой Синеокой с самого рождения - что настоящая сила тиха и незаметна, настоящая мудрость не кричит о себе и не заставляет себе покоряться, настоящая власть добра и ласкова, ибо заботится о подвластных себе и служит им, но не владеет ими, не превращает их в рабов своей воли. Вода - точит камень, даже капая потихоньку, помаленьку... Мудрость Хельги была высока и незыблема - как большая каменная гора, одетая в холодную ледниковую шапку, сияющую в солнечных лучах. Была глубока и ласкова - как тихая, медленно текущая, вода, которая, однако, коли вырвется на свободу, проявит такую мощь и силу, что мало что останется вокруг; всё смоет и разрушит. Гуннхильд всегда хотелось подражать Хельге - но девушка рано почуяла, что она не совсем такая, что слишком многое было в ней от резкости и необузданности её отца, порою превращавшихся в слабость под натиском жизненных бурь и поглощавших самих себя в своём раскалённом кипящем горниле. Но - надо признать: самые лучшие и светлые, самые сильные стороны нрава и Гуннара, и самоё Гуннхильд - достались именно от бабушки, от Хельги Синеокой, мудрой и терпеливой, глубокой, понимающей и умеющей простить всё. Уважение великое сеяла Хельга вокруг себя - и поддерживала его каждым своим поступком. И все трудности переживала - будто бы это легче лёгкого на самом деле...

 

 

* * *

     ...Да, Гуннхильд не так боялась ран и даже грядущей погибели Торбьёрна в бою, как сам Торбьёрн - пока не была в боях на море и на суше, не повидала ни муки, ни погибели, ни чёрного жестокого сумрака битвы, ни смертельного отчаяния. Страшилась она разлуки, боялась, что умрёт даже за час без Торбьёрна, не то, чтобы ТАК долго - полгода! Разлука с Торбьёрном была верхом ужаса для её девичьей души, полной любви, ТАКОЙ СИЛЬНОЙ ЛЮБВИ. Сотни раз можно сгинуть с горя за это время - за ЦЕЛЫХ ПОЛГОДА без Торбьёрна сына Кари. Такого желанного, ТАК нужного ей - единственного, кто пробудил в ней ласку, нежность, кто оживил всё её существо вечно горящим алым огнём, кто заставил её почувствовать себя ЖЕНОЙ, женщиной... Он ТАК ей нужен - и сейчас больше, чем всегда, больше, чем никогда в другое время!

 девушка рыжая Скандинавия

Почему - на сердце находит печаль синей бездонной волною? Волна затмевает свет, сердце останавливается, и нет вздоха - когда Гуннхильд хотя бы на миг увидит расставание? Разлуку. Как смерть. Да, это и была смерть! Немыслимое, что только может быть, самое жуткое и немыслимое - СМЕРТЬ. СЕЙЧАС ОНА ПРОЧЛА СМЕРТЬ В ЕГО ГЛАЗАХ. Словно впервые - узрела смерть, столкнулась с нею, и лик её обдал сердце морозом, затенил душу, погасил весь свет, что только был в Гуннхильд. Это ТАКОЙ ЖУТКИЙ ХОЛОД - даже несмотря на жар воды источника, где они купаются сейчас... нет, напротив, в жаркой воде и в пару этот холод кажется только ещё более жутким, ещё более морозным и сводящим самое сердце в груди... Тьма ТАК РЕЗКО обдала всю Гуннхильд! Это - невыносимый ужас...

Пристально взглянув ещё раз в синий взор Торбьёрна сына Кари, Гуннхильд покрылась холодным потом, побледнела, несколько раз судорожно, задыхаясь, глотнула ртом потяжелевший горячий воздух, слишком горячий для враз похолодевшей груди её, между ними - яснее ясного поняла, что после завтрашней разлуки больше НИКОГДА не увидит его живым и невредимым.

-Торбьёрн, Торбьёрн мой... На месте моего отца я бы не взяла тебя в викингский поход. Послушай, что я скажу тебе... Скажу, что... вижу. Нехорошее... тебя ждёт, вот ты и говоришь так грустно.

-О! Ты убила меня! - вырвалось из глубины груди Торбьёрна.

Конечно, он надеялся услышать из уст любимой совсем другое пророчество, благоприятное, но не досадовал - сказанное Гуннхильд Гуннарсдоттир ответило сразу всем его затаённым нехорошим предчувствиям. В этом году их стало почему-то так много, что жизнь впервые показалась юноше тяжёлой и невыносимой.

Они надолго замолчали.

Гуннхильд была сейчас готова просто умереть. УМЕРЕТЬ НАСОВСЕМ. Умереть - за Торбьёрна. Она не знала, как то случилось, что она приблизилась вплотную к нему, крепко-накрепко обняла, прислоняясь под водой всем телом к нему. Ни о чём сейчас они не думали - только бы так стоять и не разлучаться, когда одного из них ждала смерть. Гуннхильд жарко ласкала Торбьёрна - наконец, он застонал, словно от боли. То была боль любви.

-Что ты делаешь со мной? Я... умираю... Ты меня... убиваешь! - наконец простонал Торбьёрн.

Гуннхильд покраснела и вернулась в реальность. Ей было безумно стыдно себя и своего порыва.

-Забудь и прости... это... - прошептала Гуннхильд, глядя в синие светочи глаз Торбьёрна. - Когда ты вернёшься... мы займёмся ЭТИМ. Как взрослые, лучше, чем сейчас... А сейчас — забудь.

Они долго так ещё стояли, обнявшись. Никаких границ сейчас не было между ними, кроме горячей серной воды. И никакого стыда не было - хотя ЭТО должно казаться постыдным, ведь они столь молоды и не муж и жена. Странно, страшно и здорово. Гуннхильд запомнила - на всю жизнь. ЭТО - и то, как она, сама не ведая того, предрекла ему смерть в походе... Она - не хотела.

 

* * *

Что обещала она Торбьёрну сыну Кари после его возвращения, не сбылось никогда. Перед его переходом в светлое воинство Вальгаллы они успели лишь просто попрощаться - и больше ничего. Гуннхильд осталась девушкой - с горьким сожалением в сердце. И половина сердца её навсегда умерла вместе с Торбьёрном Карасоном.

 Валькирия

Как вчера, все четыре года в ушах её звенели слова, ЕГО слова: «ТЫ убила меня!». Что за злобное существо только тянуло её тогда за язык, что заставило её так просто и жутко сказать ему... о грядущей смерти? Сказала - вот и сбылось. Лгать асы не научили. Что видела - то и сказала. Видела опасность во снах, видела в сини глаз Торбьёрна остановку - дыхания, сердца, тепла в теле... И странный свет, свет звёзд в прозрачных широких зрачках... Миг - его голова откидывается на белые подушки, залитые кровью из его рта, с груди сбилась повязка, открывая зияющую рану, ещё тёплая рука в судороге ухватилась... за неё. Странный белый свет, сгущаясь над раной, забравшей его жизнь, и над его головой, вышел вон из тела, поднимаясь в воздух, в небо... И вот уже не он, а... павший воин с его лицом поскакал на бледном коне высоко к Западу, за радугу. В Вальгаллу. Миг смерти стоял в его глазах, нельзя было того не заметить. Светло-голубое сияние уже поднималось над его головой - будто дух уже за полгода до смерти готовился выйти из тела вон. Это сияние было фюльгьей, неотступно следовавшей за ним, и Гуннхильд её видела. Наверное, и сам Торбьёрн видел собственную фюльгью накануне своего отплытия в викингский поход и их прощания. Видеть фюльгью означало лишь одно, сомнений не было - Торбьёрну Карасону суждена долгая весёлая жизнь в Вальгалле без старости и болезней, без любви и семьи. И без самой человеческой жизни... Торбьёрн со своей редкой юношеской красотой, увы, нравился не одной Гуннхильд Гуннарсдоттир. Сильно полюбился он диким суровым валькириям, да и Всеотец выбрал сам из многих именно Торбьёрна в свои сыновья - слишком рано. Это она, Гуннхильд Гуннарсдоттир, несчастливая и никому не несущая счастья, накликала на Торбьёрна беду.

 

 

* * *

     Через несколько дней отец с дружиной отплыл в очередной поход.

Гуннхильд без слов и без слёз попрощалась с Торбьёрном - только глаза её, глядящие в самое сердце Торбьёрну, были печальны. Грустными были и глаза юноши. Никто не знал - ни о том, что было между ними в источнике, ни о том, что в ночь перед прощанием они ходили в капище Торгейра Годи Фрейра, там разрезали друг другу руки и обменялись своей кровью. Проделать это Торбьёрну предложила Гуннхильд - она слышала об этом обряде от отца и от его друга, Торгейра Годи Фрейра. По их словам, так поступали только самые близкие люди. Гуннхильд знала, что именно такой обряд связывал Гуннара и Торгейра. «Мы будем кровными братом и сестрой», - сказала она тогда Торбьёрну. Он согласился, тем более, что в их любви пока не было ничего преступного. Она вырастет - и тогда будет любить его как жена, а пока - пусть будет сестрой. Торбьёрну самому пока больше ничего не надо было от девушки...

Они простились. Потом Гуннхильд попрощалась и с отцом - и викинги уехали за море.

Гуннхильд опять долго провожала корабль взглядом, и после исчезновения корабля в рассветном тумане за горизонтом долго стояла у моря, глядя на разбивающиеся волны. В памяти - бледное лицо Торбьёрна с тонкими губами и синими глазами в обрамлении чёрных ресниц. Юное, почти детское, ещё безбородое, лицо - но уже такое решительное, точёное, красивое и мужественное. И лицо отца. И парус на сильном ветру. Всё - в её душе. На руке навсегда остался шрам от того пореза - память о Торбьёрне, вернее, о его боевом мече Фьёрсвафнире, Усыпителе Жизни.

 

 

 

* * *

     Опять была тоска, долгий перебор тонкой пряжи, нескончаемые песни, разговоры с Хельгой Синеокой, ночные муки любящей души, сны о Торбьёрне и досада от невозможности приплыть к нему и быть его соратницей в бою. Золотоволосый и синеглазый юноша стал её наваждением - даже днём она грезила о нём с открытыми глазами. Теперь она часто в беседе поникала головой и задумывалась. Хельга Синеокая не могла проникнуть в её душу и не могла сказать ей ничего о любви, так как сама никогда в жизни не испытывала ничего подобного. Деллинга не обращала на Гуннхильд внимания - она опять была беременна и думала только о себе. Для Гуннхильд это было лучше. Лучше всего ей было одной на море - сидеть у волн на камнях и глядеть на закат. Думать - думать о Торбьёрне и об отце, и всё время смотреть на море...

 

* * *

     Зимой Гуннар Гроза Кораблей и Торбьёрн Карасон, столь родные и любимые Гуннхильд мужи, вернулись поздно. У Хельги Синеокой и у Гуннхильд перед этим были нехорошие предчувствия, страшные сны. Хельга видела своего сына в красных одеждах, а Гуннхильд видела, что Торбьёрн на пиру, но он смертельно бледен. Хельга истолковала эти сны так: Гуннар будет ранен, а Торбьёрн убит. Ибо красные одежды - кровь, раны на теле; а бледные воины пируют только в Вальгалле - ведь на обычных земных пирах воины вполне румяны от вкусных яств и выпитого пива с мёдом. Две последние перед приездом отца ночи Гуннхильд не смыкала глаз, чтобы не видеть страшных снов. Но видения душили её даже наяву, и о них она стремилась никому не рассказывать. Днём она ходила как потерянная. Даже Деллинга, донашивавшая ребёнка последние месяцы, присмирела, меньше плакала и не орала на Гуннхильд. Все были едины перед грядущим горем.

 

* * *

     Дурные сны, насланные марами, сбылись - и реальность оказалась куда хуже снов и предчувствий. Викинги приехали холодным ветреным днём - не все. Настолько поздно прибыли, что было непонятно, как же они доплыли по морю, гудевшему штормами вовсю уже вторую неделю - ведь дней десять уже прошло с Праздника Начала Зимы, нельзя уже было ехать по морю в эти дни. Нечто невиданно серьёзное, видать, задержало их - викингов отца Гуннхильд.

 

* * *

     Гуннхильд на всю жизнь запомнила это скорбное возвращение - на её веку такое было впервые, чтобы отец возвращался без победы в бою и без завоёванных на дальних землях сокровищ. И помнит это Гуннхильд дочь Гуннара до сих пор, вот уже третью зиму - в мельчайших подробностях, словно вчера случилось. Это было самое яркое и мрачное воспоминание Гуннхильд Гуннарсдоттир за всю её небольшую жизнь.

 Викинги

В тот день и в ту ночь, когда вернулся отец, лишившийся своей воинской удачи и почти потерявший свою жизнь - счастливое детство и отрадная юность Гуннхильд безвозвратно ушли, словно их смело осенним штормовым ветром и смыло огромной волной моря. А когда она увидела Торбьёрна сына Кари, лежавшего в окровавленных повязках на самой груди и едва дышавшего - то поняла, что БОЛЬШЕ НИЧЕГО В ЖИЗНИ НЕ БУДЕТ. Норны тогда слишком многое спросили с Гуннхильд Гуннарсдоттир - и она впервые поняла, что за всё хорошее в жизни приходится расплачиваться, и расплачиваться по высшей мере. И за многое - приходится отвечать по всей строгости. И многое - оказывается, приходится решать самой... А надеяться в жизни - НЕ НА КОГО И НЕ НА ЧТО.

Погибли многие её затаённые девические мечты, так и не успев взрасти и сбыться, погибла надежда на счастье в любви и долгую жизнь с любимым человеком - на их месте образовалась чёрная пустота, родственная самой мировой пропасти Гиннунгагап, и эта пустота начала медленно наполняться суровой горечью, отчаянием, жаждой мести и жестокой мудростью, беспощадной ко всему живому. Гуннхильд Гуннарсдоттир стала совершенно другим человеком - может, менее добрым и радостным, но зато более зрелым и сильным, гораздо более родным её отцу, чем то было раньше. И всё это время ПОСЛЕ - поражения дружины отца, гибели Торбьёрна на её руках - Гуннхильд и думать забыла, что её годы должны быть годами любви, красоты и радости, самыми лучшими годами земного пути. Эти годы - просто взяли, да и безвозвратно выпали из её жизни... вернее, они были очень важными, только самыми горькими, самыми худшими. Любовь, проснувшаяся во всём существе Гуннхильд так рано, так быстро, неожиданно, остро и сильно, которая заставляла сердце её замирать от неведомого счастья и видеть золотые грёзы грядущего,такие, каких и в Асгарде самом не сыскать - стала самым большим горем её жизни. Как Гуннара, отца её, серьёзно и надолго подкосила опаснейшая рана - он тогда был ранен в грудь копьём насквозь, но невероятным чудом выжил - так и её подкосила потеря Торбьёрна сына Кари. Гуннхильд не знала до той поры - КАК ЭТО БОЛЬНО, если ты любишь человека всей душой, а он покидает тебя, уходит Туда, откуда не возвращаются в Мир Людей...

 

* * *

     Море тоже помнит обо всём этом - о горе и поражении войска конунга Гуннара Грозы Кораблей, о потерях, о смерти Торбьёрна сына Кари от ран после той злополучной битвы и о тяжкой боли, вонзившейся в сердце Гуннхильд тогда и до сих пор пившей кровь Гуннхильд. Всё - в песне волн...

Волна, ещё волна... В каждой слышится своя собственная песня с особенным мотивом. Ни один не похож на другой, если прислушаешься - а, вроде бы, все волны одинаковы, тем более, в такой штиль. В ветер воду ещё интереснее слушать - песня дочерей Эгира, доносящаяся от каждой волны, поющей её своим голосом, сливается с песнями ветров. Получается удивительная многоголосая перекличка ветров с волнами - этот странный хор сурово, печально и торжественно поёт о жизни поколений богов и людей с самых Изначальных Времён. Иногда все звуки сливаются так, что в них, как в зеркально начищенном щите, отражается неназываемый облик самой пропасти Гиннунгагап. Но чаще всего Гуннхильд слышала в песне волн не эти непонятные человечьему сердцу великие звуки Начала и Конца всех миров, а будущий плеск вёсел Алого Дракона, великолепного боевого драккара отца, в солёных пенных бурунах, и сильные удары воды о прочный борт корабля, когда он поплывёт быстрее ветра. Навстречу - битвам и новым землям...

Уже слышен звон острых мечей о вражеские клинки, звучит бурление юной крови викингов, рвущейся наружу в безумной пляске секир. Гуннхильд Гуннарсдоттир всегда слышала в песне волн свою самую потаённую мечту - расправить ярко раскрашенный парус Алого Дракона и отправиться по манящим вдаль водным дорогам в Неизведанное. После поражения четыре года назад - будет потом победа, Гуннхильд видит такое на глади воды, слышит отзвуки этой грядущей победы конунга Гуннара Грозы Кораблей. Счастье и целостность жизни вернётся - стоит лишь Гуннару Грозе Кораблей отмстить своему недругу, отнявшему у Гуннара боевую славу. А Гуннхильд - стоит отомстить убийце Торбьёрна, отнявшему её любовь и счастье. И всё станет, как прежде - осмысленным да радостным, и жизнь возьмёт своё у смерти. Справедливость - восстановится. Ткань полотна норн, уже было разорванная для людей Гуннарсхуса - станет цельной и крепкой, как это надобно. Справедливость - всегда должна восстановиться в Срединном Мире, пока боги всевышние наблюдают за ним, и люди обязаны помочь справедливости восстановиться.девушка Мъёльнир Тор молот рыжая Скандитнавия Средневековье викинг

Гуннхильд последнее время снилось и даже виделось наяву - что отец её победит в своём следующем походе, и победа будет совершенной, даже превосходящей его ожидания. Но такое будет лишь при том условии - если Гуннар возьмёт её с собою в бой. Гуннхильд не знает, КАК такое случится - просто верит исступлённо, и всё тут... Либо как-нибудь уломает Гуннара, либо - сам он решит, что она должна быть воином, ведь она вполне пригодится, а храбрости ей не занимать. Он - вполне был способен ТАКОЕ решить и даже решиться рискнуть в бою жизнью своей самой любимой дочери... А может - Гуннар поймёт её, если она ему по душам расскажет, что должна любой ценой выполнить своё обещание своему любимому и кровному брату, ушедшему в Вальгаллу. Обещание - ОТОМСТИТЬ. Гуннару ли не знать, что человеку должно выполнять свои клятвы и обещания - тем более, ТАКИЕ. Он обязательно поможет, верила Гуннхильд - коли узнает то, ЧТО на её сердце вот уже три года лежит...

Так и будет - верила она. Море - укрепляло её сердце в этой вере. Даже тихо журчащие, совсем ручные, маленькие волны говорили всё, что помнили и что будет - всё о звоне яркого металла да стремительном полёте коней моря в морских битвах.

    Продолжение следует...

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: