ГлавнаяСтатьиОльга Берггольц: "Это – общее отчуждение государства и общества"
Опубликовано 14.05.2015 в 10:25, статья, раздел , рубрика

Ольга Берггольц: "Это – общее отчуждение государства и общества"

В субботу, 16 мая, исполнится 105 лет со дня рождения известной советской писательницы и поэтессы, голоса блокадного Ленинграда Ольги Фёдоровны БЕРГГОЛЬЦ. Разумеется, мы не смогли пройти мимо этой даты. Поэтому наш сегодняшний том проекта «Хрестоматия. Классики и современники» посвящён ей – хрупкой женщине с сильным характером, не раз бывавшей на Новгородчине.

В двадцатые годы прошлого века совсем юная Ольга Берггольц приезжала с сестрой и родителями на летние каникулы в местечко Глушино близ деревни Заручевье Окуловского района. Было это с 1922 по 1924 годы. Но будучи ещё подростком, она уже записывала на бумаги все свои мысли впечатления, которые пригодятся ей в поздних работах. Ещё не были опубликованы её первые стихи в газете «Ленинские искры», но уже тогда из дневника двенадцатилетней девочки можно была понять – растёт настоящая поэтесса, умеющая видеть огромный мир в маленьких вещах. Она смотрела вокруг и старалась не опустить ничего из жизни окуловских крестьян:

«Но, однако, как красивы они во время работы. Работа, это, можно сказать, их стихия. Они так быстры и ловки в работе. Особенно женщины: здесь ярко выражаются их природная грация и сила…

Я невольно любовалась на них; их загорелые, некрасивые лица дышали силой и довольством. Как красиво и самоуверенно поднимала Паша сено над головой и несла его в амбар...

Я спрашивала себя, почему мне так нравятся эти люди? Они некрасивы, но поражают пластичностью жестов, что-то влечёт меня к ним, заставляет их любить и чувствовать их Братьями…»

Она восхищалась здешней природой, любовалась народными праздниками, сетовала, что разрушаются церкви:

«Ходили в Матвейково, лежавшее за 4 версты от нашей деревни. Шли и любовались видами полей и лесов. Действительно, какая прелесть! Какой великий художник сумеет передать эти цветистые поля, изукрашенные всевозможными цветами! Среди метёлочек, стройных и зелёных, мелькают синие, лиловые, красные, белые, жёлтые цветочки! А как много васильков в этот год! И какие красивые, милые незабудочки! Лес так и манит прохладой, а надо всем голубеет бирюзовое, прозрачное небо!..

Толпы нарядных баб и девушек попадались там и сям. На крыльцах изб стояли крестьяне. В воздухе стояли звуки гармони и песен. Мы вышли на площадь или широкую улицу. О, боги! У меня даже в глазах запестрило. Какие яркие, яркие платья!..

Мы допустили, чтобы наши светлые церкви ограбили, разорили, поругались над святыми мощами, мы терпели всё это! Мы молчали и молча помогали обирать святые храмы, мы отдавали всё это сами, мы, православные христиане, славящиеся своим благочестием!!! И теперь … наших царей вскрывают, поругивают, а мы … молчим. Что же? Мы, вероятно, будем молчать до тех пор, пока нас не будут расстреливать, так, за здорово живёшь...»

Как ни печально, это почти случилось с самой Ольгой, когда в 1938-м она была арестована по обвинению «в связи с врагами народа», потеряла расстрелянного мужа и лишилась ребёнка, родившегося в тюрьме мёртвым. Но через полгода была реабилитирована и нашла в себе силы жить дальше и писать красивые, честные стихи.

А потом были новые испытания – война, блокадный Ленинград и работа на местном радио, которая давала возможность жить и вселять надежду в других. Тогда она и написала свои лучшие строки о войне.

После войны Ольга Фёдоровна ещё раз посетила Новгородскую область. Но уже Крестецкий район. В мае 1949 года она отправилась в деревню Старое Рахино, остановившись в колхозе на несколько дней. Свои наблюдения Берггольц по привычке записала в дневнике. В нём – драма и безысходность послевоенной новгородской деревни. Реальные истории и судьбы колхозников, пытавшихся выживать в тяжелейшее время после Великой Победы.

Ольга Берггольц

«Старый колодец»

Желание увидеть дневные звезды и весь план показать их другим возникли в тот же вечер, когда из Заручевья возвращалась я на недалекий хутор, где мы нанимали комнату вот уже третье лето. Дорога сладко пахла недавно прошедшим стадом, парным молоком, остывающей пылью; маленькие мягкие фонтанчики пыли с приятной прохладой били меж пальцев босых ног; ивановские светлячки доверчиво мерцали в придорожных канавах. В низинах, в легком тумане, побрякивали жестяные колокольцы невидимых лошадей. Иногда же слышалось звяканье какого-то особого, очень нежного, грустного колокольца. Дорога вилась с холма на холм, и было отрадно знать, что идешь не просто по дороге, а по Валдайским возвышенностям, где не так уж далеко от тебя из земли, из деревянной часовни выбивается родник, который называется Волга. Везде вечер, и звезды отразились уже и в Волге-роднике, и в Волге-ручье, и в Волге-реке…

А дневные… Дневные звезды я увижу завтра! Проходя через огород к дому, я приостановилась и с радостным страхом покосилась на старый наш, покрытый седыми лишаями и мохом колодец. Он был таким, как всегда: упираясь в небо, в какую-то обыкновенную звезду, высился над ним тонкий журавль, и огромные толстые лопухи (на листе как раз такого лопуха плыла когда-то Дюймовочка) — голубые вечерние лопухи чмокали и шевелились вокруг колодца. Все было как вчера, и все — иначе. Оказывается, этот давно знакомый колодец был просто набит лучистыми дневными звездами, а мы-то, дураки, и не знали об этом и нарочно норовили погромче плюхнуть ведро в его темную звездную воду.

«Записи о Старом Рахине. Колхоз. 1949 г.» (отрывок)

20/V —49.

Нахожусь в селе Старое Рахино, у женщины, о которой когда-то, в 44 году писала по рассказам Юрки, бывшего здесь после выборгской истории.

Он, конечно, 99% придумал тогда, мой Юра. А, может, тогда было иначе, и иначе все воспрещалось, в дни, когда сломали Финляндию и шли по Европе.

Первый день моих наблюдений принес только лишнее доказательство к тому же, все к тому же: полное нежелание государства считаться с человеком, полное подчинение, раскатывание его собой, создание для этого цепной, огромной, страшной системы.

Весенний сев т. о. превращается в отбывание тягчайшей, почти каторжной повинности: государство нажимает на сроки и площадь, а пахать нечем: нет лошадей (14 штук на колхоз в 240 дворов) и два в общем трактора... И вот бабы вручную, мотыгами и заступами поднимают землю под пшеницу, не говоря уже об огородах. Запчастей к тракторам нет. Рабочих мужских рук — почти нет. В этом селе — 400 убитых мужчин, до войны было 450. Нет ни одного не осиротевшего двора — где сын, где муж и отец. Живут чуть не впроголодь.

Вот все в этом селе — победители, это и есть народ – победитель. Как говорится, что он с этого имеет? Ну, хорошо, послевоенные трудности, пиррова победа (по крайней мере, для этого села) — но перспективы? Меня поразило какое-то, явно ощущаемое для меня, угнетенно покорное состояние людей и чуть ли не примирение с состоянием бесперспективности.

Хозяин мой говорил — «конечно, если б не новая подготовка к новой войне, — мы бы встали на ноги, но ведь все же силы брошены на нее»... И в самом деле, все тракторные заводы продолжают ожесточенно выпускать танки.

Вырастить лошадей — тяжело, да и много лет пройдет, пока они будут работоспособны, а ждать, чтоб их дали, — не ждут.

Но больше всего поразила меня сама Земскова. Ничего общего с тем обликом, который мы, видимо, просто сочинили. Милая, обаятельная, умная и — страшно уставшая женщина. Она сказала вчера, почти рыдая: «Понимаете, жить не хочется, ну не хочется больше жить», — и несколько раз повторила это в течение дня.

И сама же указала одну из причин: вчера, например, приезжали двое — секретарь обкома и секретарь райкома и ругали ее за отставание с севом. Советы — пахать на рогатом скоте, вскапывать землю – вручную, мобилизовать всех строчильщиц.

Мужики, верней бабы, жалеют коров, и пахать можно не на всякой.

Поэтому в качестве основной меры для выполнения плана вспашки применяется... женский ручной труд. Старик, отец хозяина, сказал — «да ведь тут львиная сила нужна, а не женская».

Конечно, жалко «конягу» Салтыкова-Щедрина, ну а представить себе на месте этого надрывающегося коняги на том же пейзаже — бабу с мотыгой или — уж куда «натуралистичнее» — бабу, впряженную в плуг, а и это — вспашка на себе — практиковалось в прошлом году, да и в этом — вовсю, на своих огородах — там исключительно.

Земскова с горечью и слезами в голосе говорила, что дом у нее заброшен, — еще сегодня — «а я и обед-то не варю; вот сегодня щей сварила, — так, пожарю немного рыбы, молока похлебаем... Маленькая семья, что ли, так потому и не естся».

Если б эта женщина занималась только домом, — он процветал бы, В общем, они живут неплохо — корова, свинья с поросятами, поросенок, 0,5 огорода (примеч. – Два патефона и два велосипеда! Плащ из пластиката, часы, сандалии, крем ноч. – сноска — автора). Но она отрывает для дома время от общественно-партийной нагрузки — она секретарь (нелепой по идее, по-моему) территориальной парторганизации, и вот бесконечные «пустоплясы» дергают ее, «руководят» и т. д. Вчера только их было тут двое, и один из них дико накричал на нее за то, что она разрешила колхозной лошадью одной больной вдове вспахать огород. «Нельзя, — весенний сев, колхозу надо пахать». Для колхоза. Вдова — колхозница, и у нее трое сирот, дети убитого солдата...

Колхоз все более отчуждается от крестьян. Они говорят— «это работа для колхоза». Земскова говорит, что «придется идти работать на колхоз». И это у тех, которые с верой и энтузиазмом отдали колхозному строительству силы, жизнь, нервы... Это — общее отчуждение государства и общества.

Нет, первоначально было не то, и задумано это было не только для выкачки хлеба... Да они и сами понимают это.

Третьего дня покончил самоубийством тракторист П. Сухов. Лет за 30 с небольшим. Не пил. За несколько дней до этого жаловался товарищам, что «тоска на сердце, и с головой что-то делается». Написал предсмертную записку — «больше не могу жить, потерял сам себя». «У него, правда, что-то все не ладилось, — говорила Земскова, — но человек был неплохой. С женой неважно жили, она его слишком пилила, чтоб и в МТС работал, и тут норму выжимал».

Он повесился на полдороге от Ст. Рахино до станции, невдалеке от дороги. Путь к себе заметил, — пучками черемухи и сломленными верхами ели, — «партизанская манера путь указывать»,— заметил Земсков.

Говорила вчера с председателем колхоза — Качаловым. Потерял на войне трех сыновей, один имел высшее образование, историк. Жаловался на сердце, — у всех неврозы, неврастения, все очень мало и плохо едят, «больше молоко».

Земскова вчера говорила: «После войны мне труднее стало. Из-за мужа. Очень трудно с мужчинами стало — они на войне к водке привыкли, от дома отвыкли. Споримся часто: сначала из-за водки начнется, а там и пойдет. И я его, и он меня всяко обругает. Так — неделю мирно, а три недели — ругань. Поэтому и трудней, чем одной. Никакого облегченья, новое расстройство — и все».

Ответ бойцов из части т. Земскова на наш очерк был, как и следовало ожидать, подсказан политруком и явился результатом проработки. «Поклонись своей жене», — писали мы, и они отвечали в том же патетическом тоне. И вот — жизнь. А разве не все мы были тогда искренни? Или сами не замечаем фальши, привыкнув обращаться с массивными категориями фамильярно?

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальный сети: