ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 22.10.2017 в 11:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 1076

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  
Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

 

Дети Одина

роман

ПРОЛОГ

Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

Пролог

 1-8.

 9-19.   

20-26 .

 Глава 1

Часть 1.

Часть 2.

Часть 3.

Часть 4

Часть 5.

   Часть 6.   

Часть 7.

Часть 8. 

 Часть 9

 

 

* * *

     А потом Торбьёрн во время одной из их встреч нежно взял девушку за руку - как взрослую, и надел на палец перстень с очень красивым синим камнем.

-Я скоро уезжаю с твоим отцом в викингский поход... Помни меня, девочка.

     Она вопросительно взглянула на него. Он молчал и глядел ей в глаза. У него - синий-синий взор. Он прекрасен - как никогда. И почему он так с ней говорит?

-Прошу, умоляю, не будь холодна, как серая моря волна... скажи - нравлюсь ли? И что ты думаешь обо мне?обережное кольцо

     Тогда она ответила:

-Торбьёрн... Ты самый добрый и красивый человек... Никто со мной не говорил так, как ты... Ты мне очень нравишься.

     Он обнял её, отвёл волосы от её глаз и долго смотрел прямо в лицо, словно не решаясь что-то сказать...

Потом молвил:

-Меня могут убить... Так ты знай - я тебя люблю... Я люблю тебя, Гуннхильд, как могут любить только в первый и последний раз. Помни это... Через несколько зим я стану совершенно взрослым и ты вырастешь. Я буду... просить у твоего отца... твоей руки.

     Гуннхильд не вырывалась из его объятий. Наоборот - немного осмелела.

     - Ты так красив... Поцелуй меня, Торбьёрн - пусть осуждают все! А ты меня поцелуй - прямо в губы! - и она, смеясь, сама обвила руками его шею.

     Они поцеловались. Долго и изумлённо посмотрели они друг на друга.

     Гуннхильд быстро стала красной, потом вырвалась из объятий - убежала куда глаза глядят.

     Торбьёрн тогда сразу же пошёл к её отцу на хутор.

-Я понимаю, что это слишком рано и для неё, и для меня... Но я пришёл... просить руки Гуннхильд, вашей дочери, мой конунг. Через три зимы, когда время настанет, я хочу жениться на Гуннхильд.

 Гуннар молча выслушал юношу. Он ревновал свою дочку к нему уже давно - с тех пор, как заметил их взаимную склонность. Не хотел Гуннар так быстро выдавать свою Гуннхильд замуж. Но Торбьёрн выглядел таким потерянным, и он так при этом напоминал самого Гуннара в юности, что Гуннар Гроза Кораблей почти без колебаний дал своё согласие. Торбьёрн обещал стать со временем очень хорошим воином и здорово умел сочинять скальдические стихи, несмотря на свою юность. Он не был порочен, не пил много на пирах и был здоров. Лучшего жениха для дочери, пожалуй, и не сыскать в здешних краях. Торбьёрн, тем более, так обрадовался, когда Гуннар согласился на родство с ним и пожал его руку - что Гуннар улыбнулся от всего сердца юноше, окончательно осознав верность выбора мужа для дочери.

  Гуннхильд нашли ночью сидящей на камне. Она была мокрой насквозь - лил дождь, а лицо хранило следы слёз. Отец молча отвёл её домой и уложил спать. Но она не спала, а долго терзалась, думая, что же такое ЛЮБОВЬ. Она многое знала об этом мире - и в то же время ничего. Ничего - о любви, которая мучила её сердце, проникала в мысли, не давала спать...

 

* * *

     Дикий весенний ветер почти что срывал крышу, море бушевало в предчувствии викингского похода Гуннара Грозы Кораблей дико и неистово. Хлопали двери в проржавевших петлях. Дождь стеной отделял дом Гуннара от окружающего мира, тяжёлые капли его металлом стучали о кровлю. Всё сливалось в голове Гуннхильд в неясный гул. В голову словно секиру вонзали. Гудящий тянущий шум превращался в беспокойный страх. То тролли, то мары, то дикие странные существа без имени и судьбы тревожили Гуннхильд, не давали заснуть, болью растягивали всё тело. Она впервые в жизни ощущала себя совсем маленькой в пропахшем дождём, болью и тоской затерянном мире. Одиноком мире - её мире. И ничего не понимала она. Это было плохо вдвойне. Быстрая и такая неожиданная для юного сердца помолвка... И по-другому было нельзя - без Торбьёрна Гуннхильд не могла спокойно вздохнуть. Закрывала глаза - а перед взором лишь ОН. Видеть ЕГО и прикасаться к НЕМУ было для Гуннхильд такой же радостью и необходимостью, как глоток воды во время смертной жажды.

 одал

     Скрипела супружеская кровать отца и матери, Гуннара и Деллинги. Они были ещё слишком молоды, чтобы заниматься ЭТИМ каждую ночь. Скрип и стоны, стоны, как от боли, стоны и слова, голоса - мужской и женский, слова на языке англов и языке викингов, но больше стоны и скрип в молчании. Неужели это и есть - Дар Фрейи? ЛЮБОВЬ - та, что раскрытой змеиною пастью с острыми зубами, подобной хищному дракону на форштевне корабля отца, пожирала сердце Гуннхильд? Что за сила влечёт людей друг к другу и вырывает из уст стоны боли в миг соития? Что за бог, что за безумие? И как молиться этому богу, или богине, или богам? Скрип кровати и стоны представлялись Гуннхильд такими же тёмными и непознанными, как ночной ветер, волны моря, болезненный гул в голове - как безумие, насылаемое по ночам марами или самим Одином на смертных. Гуннхильд всегда казалось, что стоны любви - на самом деле стоны боли, и её пугало, когда Гуннар и Деллинга закрывались у себя и предавались своей страсти. Когда Гуннар бил Деллингу - а бил он жену часто - она стонала так же, как в их безумные неистовые ночи.

 

«Не хочу, не хочу, не хочу быть женщиной! Мерзко и противно - подчиняться мужчине и стонать под ним от пронзающей чрево боли, беременеть и рожать, и умирать! Подыхать на соломе!!!» - неистово шептала Гуннхильд и молила самого Одина, Бога Всех Богов и Отца всех храбрых воинов, вложить в её грудь такое же крепкое и неустрашимое сердце, как у сильного мужа. Как у отца, конунга Гуннара Грозы Кораблей. Сердце из стали, закалённое в морских походах. У неё будут меч, секира и корабль, крепкие кольчужные доспехи. Слово её тоже будет оружием, от него упадут враги замертво - все конунги дальних земель и доблестные мужи. Никто не сможет раздеть её и склонить к бесстыдству, причиняя боль.

С проклятием - Гуннхильд трогала свою растущую и тяжелеющую грудь. В каждой груди - росток боли, словно и сами груди не хотели расти, но не могли преодолеть всесильную волю богов, сделавшую её женщиной. С проклятием терпела она каждый месяц боль в голове и животе с текущей изнутри противной кровью. Хельга и Деллинга объяснили ей всё, как могли - Гуннхильд знала, что с ней происходило, и даже что это означало. Она превращалась из худой девочки в красивую женщину. Гуннхильд не хотела того - превращаться в жену, мать и хозяйку, никогда не бывавшую за морем, тем более, в викингских походах. Падающую, как её мать, Деллинга, в обморок от вида капли крови. Но... Торбьёрн Карасон дал понять, что она, Гуннхильд Гуннарсдоттир - именно то страшное, во что превращалась постепенно — ЖЕНЩИНА...

 скандинавская девушка за работой

В темноте ей виделась фигура Торбьёрна, как наяву. Сияющие тёмно-синие глаза. Длинные светлые волосы, которые так и хочется погладить обеими ладонями. Просеять эти волосы сквозь пальцы, как потоки золотого дождя. Сильная грудь под белой рубахой - аж видно биение сердца и движение лёгких под рёбрами. Тонкие и в то же время мощные, уже мужские, руки, уверенно держащие оружие. И больше всего хотелось слышать ЕГО голос - как у богов. Лучше, чем у богов. Даже лучше, чем у отца её, Гуннара, которому асы вложили в грудь удивительный по красоте, мелодичности и силе голос, голос прирождённого вождя и скальда. От голоса Торбьёрна Карасона у Гуннхильд на миг совсем останавливалось сердце, а после начинало биться с удвоенной, утроенной силой. Этот голос властвовал над всей её жизнью. Скажи он: «Прекрати жить!» - и Гуннхильд бросилась бы с горы в огромный крутой водопад, каких полно по всей Исландии... И забывалось всё, что обещала Одину в залог крепкого сердца - и все её проклятия женской жизни и судьбы тоже забывались напрочь. Хотелось, чтобы Торбьёрн пришёл к ней ночью. Нарушить все запреты, раздеть его, рассмотреть до внутренностей - и задушить! Да, задушить насмерть в своих объятиях, чтобы никакая смерть в викингском походе не одолела его - чтобы он никогда больше не был ни старым, ни больным, ни мёртвым. Чтобы он вовсе не умер - ни в молодости от ран, ни в старости от гниения плоти и крови. Время остановится для них навсегда, никто из Мидгарда или потусторонних миров не потревожит их. Обнять любимого Торбьёрна насмерть до треска костей - тогда не будет этой ежемесячной тянущей боли в голове и выворачивающей внутренности болезненной тошноты. Раствориться с ним вместе в боли любви. Целовать каждый ЕГО волос, боготворить каждое ЕГО движение, самозабвенно глотать каждый его вздох, дышать одной грудью с ним, ощущать всей кожей - ЕГО. Приластиться, как кошка - и не выпускать свои когти из его тела. Ни за что на свете не отпускать, и не нужно ей никакое стальное сердце - лишь миг этого забвенного безумия вместе с ним! Познать - каково это, получить Дар Фрейи на ложе. На ложе любви... Удовлетворить своё жгучее любопытство, не дающее спать, заставляющее порою подглядывать за родителями да подслушивать их - и напоить свою болезненную неистовую жажду, от которой сводит в истоме всё тело, от которой это тело просто умирает. Пусть Торбьёрн покажет ей ЭТО, научит её - и научится сам, ибо, чуяла она, до неё он ещё ни разу не держал девушку или женщину в своих объятиях. ПУСТЬ ЭТО БУДЕТ С НИМИ - вопреки всем и всему, и тогда всё будет хорошо, и у них, и во всех девяти мирах со всеми существами. Тогда, быть может, наконец-то мары не будут терзать Гуннхильд Гуннарсдоттир так жутко - и она тогда будет довольна и здорова. Только бы Торбьёрн сын Кари пришёл в её объятия - хоть раз пришёл, и тогда можно будет даже умереть. Умереть, конечно же, вместе с ним. Ничего большего и лучшего ей и не нужно.

 Исландия

 Заснула Гуннхильд только под утро - вся измученная, истерзанная, исплаканная. Под шелест ветра и дождя да под ритм бурлящих волн, скрипа кровати родителей и приливных волн боли в голове и внизу живота. Ей снилось, как она медленно гладит, тискает и царапает удивительно красивое и полностью обнажённое тело Торбьёрна Карасона, со всеми запретными частями, обычно скрытыми под одеждой. Тело такое прекрасное, белое и горячее, что ей ослепительно больно видеть и трогать его, так больно, что волна горячо вдаряла в голову и что-то сжималось в глубине живота - странно так, болезненно, что хотелось рыдать от каждого сжатия... А после боли были сладость и успокоение, приятный шум весеннего дождя и соль слёз у глаз, мягкое тёплое забвение. Мар, привычного полуночного ужаса, наполненного силами скрытых таинственных существ, больше не было в её жизни после острых болезненных дум вот этой вот ночи. Она поняла вдруг, ЧТО же ей нужно. Дар Фрейи - то, что нужно всем взрослым мужам и жёнам. Она вышла из детского возраста полностью, наконец-то - ей отныне нужна была ЛЮБОВЬ. Не просто нужна - но жизненно необходима, как воздух, которым все живые существа дышат, как вода, которую пьют...

 

Наутро Гуннхильд донимала Хельгу Синеокую вопросами «Что такое ЛЮБОВЬ?» Но Хельга не могла ей сказать по этому поводу ничего вразумительного. А в ушах странной сладкой мелодией постоянно звучали ЕГО слова: «Я тебя ЛЮБЛЮ!»

 

* * *

 Через два дня после признания в любви Гуннхильд и Торбьёрн провели весь день и всю ночь вместе.

Близился викингский поход. Гуннхильд не хотела ни на миг расставаться с любимым юным воином. Гуннар не препятствовал им - он равно любил и свою старшую дочь, и Торбьёрна Карасона, так неожиданно вошедшего в его семью. В глазах дочери Гуннар видел неземное сияние - отражение того, что в Мидгарде смертные зовут ЛЮБОВЬЮ. Он помнил, как Гуннхильд выспрашивала Деллингу и Хельгу о любви и не получала ответа - и тихо улыбался, глядя на свою дочь и Торбьёрна. Это были ещё дети - и в то же время уже не дети. Торбьёрн Карасон был в двух викингских походах и хорошо там отличился, несмотря на свою крайнюю юность; Гуннхильд была рослой и вполне созревшей девушкой - но, даже зная всё это, Гуннар часто отпускал их надолго гулять вместе. Их любовь-дружба была слишком чистой. Плотской страсти возникнуть между ними пока не могло. Гуннар смотрел на них с тоской, а порою и с завистью - у него самого всё было совсем не так... И его молодости любви не вернуть и не возродить заново сейчас.

 скандинавские девушки

 Торбьёрн и Гуннхильд почти целые сутки молчали. Их жесты, прикосновения и поцелуи говорили больше, чем слова. Слова, едва появляясь, словно просверки молний в мыслях, исчезали в бескрайнем водном просторе их чувства - первого, но такого сильного, сжигающего и всевластного, что каждый отведённый им асами миг было страшно прожить вместе, наедине. Вода любви поглощала и растворяла всё, что можно высказать - оставляла лишь глубокое, мутное и жуткое невысказанное, пьющее тайком кровь из их юных и неопытных в земной жизни сердец. Это отравляюще-обжигающее и было самой большой ценностью, лучшей, чем горы золота и даже чем дар асов смертным, век жизни в Мидгарде. Иногда Гуннхильд ловила себя на мысли - то невыразимое, нерастворённое в водах Мидгарда и обречённое на вечное плавание даже лучше, чем достойная смерть в бою, чем сама Вальгалла. Бессмертный и золотой сладостный дар Фрейи, льющийся с болью в их кровь вместе с водами Мидгарда - с каждым мигом всё более манящий и страшный. Торбьёрн и ЛЮБОВЬ, любовь и Торбьёрн - одно без другого не может быть. Молчать, видеть, обнимать его, чувствовать на себе его взгляды и прикосновения - сильные и нежные, горячие до боли, в то же время - приятные. Забыться в ЕГО объятиях - И ВСЁ...

 

 Гуннхильд пожирала его своим бездонным чёрным взглядом, когда они гуляли по пустоши, собирая редкие синие цветы, прыгали через быструю горную речку по голым камням, плыли по фьорду на двухвёсельной лодке Торбьёрна, купались в горячем источнике...

 

* * *

     Когда они купались в источнике, они впервые увидели друг друга раздетыми. Чтобы не видеть свои обнажённые тела, они отплыли, покраснев, в разные стороны, нырнули по шейку в противоположных концах большого глубокого источника. И сидели в воде - ТАК, время от времени украдкой нежно поглядывая друг на друга. Словно свершали нечто неведомо приятное - но запретное. То, что это было запретным - делало эти мгновения ещё интереснее, ещё отраднее. Вода приятно горячила и расслабляла тела, пар, клубясь, застилал лица, и Торбьёрн с Гуннхильд видели друг друга в странно-белом неземном сиянии.

-Мы словно боги, - сказал тогда Торбьёрн, впервые за эти невыносимо счастливые сутки вдвоём. - Они тоже приходят к людям в таком же пару и сиянии...

-

-Ты видел богов, Торбьёрн Карасон? Самих светлых асов? - задумчиво спросила Гуннхильд, глядя сквозь пар в его синие глаза.

И тут же сама ответила:

-И я их видела... Они всегда среди нас, так говорила мне Хельга Синеокая. Я всегда ощущала присутствие асов и асиний в нашем доме, даже вокруг самой меня, где бы я ни была...

-Да... Это так. А я... видел богов лишь однажды, Гуннхильд Гуннарсдоттир... Когда мне было семь зим от роду, я видел самого Всеотца, Одина. Я пас овец на горной пустоши и был совершенно один - никого вокруг. Вдруг всё затихло - и раньше была тишина, но тут она стала просто звенящей, такой, знаешь, густой и невыносимой. Пустое хейди, таинственные горы... Словно тролли, сидящие внутри этих каменных громад, замышляли нечто зловредное... И тишина, всевластная тишина... Так молчит только сама пропасть Гиннунгагап, наверное! Я тогда так и подумал, что это Гиннунгагап засасывает меня со всеми моими внутренностями. Под ложечкой засосало, и я забыл даже, где нахожусь - так захватили меня тишина и ужас, разлитый в ней. Сгустился белый пар в горах, с гор он сошёл на хейди, где был я. Мне было... странно. Пар был такой же, как над горячим источником сейчас. Даже гуще - совсем белый, как молоко! Будто рядом был не простой источник, а кипящий хвер, хотя никакого хвера не было там, насколько я знал...

-Это было на Брейдской Пустоши, у нас? - спросила Гуннхильд Гуннарсдоттир.

-Да... На Брейдской Пустоши - только не совсем у нас. Куда подальше - там, где все наши, мои родичи, то есть, пасли своих овец летом. Это было там, где кончается наша Брейдская Пустошь и выходит на Троллиное Нагорье - оно там будет слева, а справа и на Юг уже пойдёт безлюдное Арнарватнсхейди. Была там, наверное, а, Гуннхильд?

-Да, была... - медленно прошептала Гуннхильд, нежно и одновременно любопытно заглядывая прямо в большие синие глаза Торбьёрна.

 викинг

     В тумане и водном пару в воздухе глаза Торбьёрна казались ещё больше, ещё прекраснее - они манили Гуннхильд к себе так, как крупные звёзды в ясных чёрных небесах манят людей подняться ввысь, в небо и дальше неба.

-Была - и на Троллином Нагорье, оно с Севера граничит с нашими землями, с владениями Гуннара сына Гисли, отца моего, твоего конунга, и на Арнарватнсхейди самом. Я всё это хейди проехала на коне вдоль, до Лангйокулля, вместе с отцом моим, почти два года назад. Странное и чудное место, скажу... Там со мною и отцом моим альвы светлые говорили, песни пели сладкие и прекрасные, - ещё протянула Гуннхильд. - Я видела, как альвы танцуют на закате Солнца среди скал и ледников, как они неслышно ступают своими белыми ногами по мхам и травам... Мне хотелось поговорить с ними, спеть с ними долгую красивую песню, сплясать в их хороводе - и чтобы они увенчали мою главу венком с первоцветами и вешними ароматными травами. Но отец запретил мне - сказал, что они заманят меня к себе и не отпустят, напоят напитком забвения и оставят навсегда в своей скрытой стране... и я никогда не увижу ни отца, ни бабушку Хельгу, ни братьев с сёстрами! Я только наблюдала за альвами, пока они показывались мне и призывали меня - но не подходила и не брала их за руки. Ночью они пели мне, они склонялись надо мною и гладили меня своими тонкими красивыми пальцами, унизанными перстнями с драгоценными каменьями из сердца гор - утром я нашла в своих волосах вплетённые туда цветы и травинки. Отец мне сказал, что это знак особого расположения светлых альвов - они полюбили меня, и будут рады ещё и ещё показываться мне и даже помогать мне, если окажусь я ещё раз на этом Арнарватнсхейди. Ведь альвы не каждому показываются, отец мой говорил - только юным и чистым сердцем, или тем магам, кто обладает особым внутренним Зрением. И не каждого они оставляют в покое, пригласив на свой танец и получив отказ - или прикоснувшись... Меня альвы и приглашали к себе, и прикасались ко мне, и вплетали мне в волосы свои травы - но не навредили мне, и присылали мне только хорошие сны да отрадные песни. Вот так вот, Торбьёрн мой...

-Да... Здорово повстречаться с альвами, Гуннхильд Гуннарсдоттир. Я часто видел их на хейди, и на Троллином Нагорье, далеко-далеко. Чем дальше шагать по пустошам - тем чаще встречаются они, они ведь любят безлюдные места, лишённые человечьей тревоги, не возделанные хозяйством. В дальних пустых местах, тех, что у Лангйокулля да на Арнарватнсхейди далеко от моря - альвы чистые, непуганые. Добрые - истинно добры. Они мне овец находили пропавших, оберегали скотину от случайных обрывов и горных обвалов, показывали плодородные луга с густыми высокими травами... И мне часто дарили - то краюху мягкого белого хлеба, куда лучше, чем люди наши пекут на побережье, то жирного сладкого масла, то молока, то сладкого дягиля. Это чтобы я с голода не помер, пока пасу овец в далёких от людей местах. И от злых сил охраняли - и, как и ты говоришь, сны чудесные посылали мне, видения яркие, полные света... радуги на далёких водопадах и льдах позволяли увидеть - это радуги их страны, Альвахейма! Красота - когда они ТАК со смертными общаются! И ни капли зла не причинили светлые альвы ни мне, ни моей скотине, и не заманили к себе - хотя и давали краем глаза увидеть их мир, кормили их едой и поили их чудным питьём, что получше нашего сладчайшего пива будет... - Торбьёрн вздохнул, улыбаясь печально и светло. - Альвы - больше нам друзья, чем асы и хульдуфольк, светлые альвы, они лучше понимают нас и любят... Да, любят - и я всё время, где бы ни был на дальних пустошах, чуял их любовь к себе. Особенно - когда мал совсем был...

-Альвов-то мы все видели, и ты, и я - и на Брейдской Пустоши, и на Троллином Нагорье, и на Арнарватнсхейди. А вот асов на хейди я не видела - тем более, самого Одина-Всеотца. Расскажи же подробнее, Торбьёрн сын Кари, как это оно было. Жутко интересно! - оживилась Гуннхильд, выслушав его рассказ об альвах, вполне совпавший с её опытом и её очень хорошим мнением об этих дивных и добрых существах.

 альвы

-Так вот, Гуннхильд Гуннарсдоттир. Мне близ Арнарватнсхейди показал свой лик Отец Воинов и Отец Всех Богов, Один Одноглазый - не просто Ас, а Ас Всех Асов! Вдруг из этого белого пара, сошедшего с дальних гор, появилась фигура с копьём, которая вначале мне показалась чёрной. Этот кто-то с копьём, древний и таинственный - шёл прямо навстречу мне! Пар медленно рассеялся. Предстал моему взору - могущественный муж в синем плаще. Лицо этого мужа было скрыто под капюшоном. На ослепительно сияющем широком и длинном острие копья играло радугою солнце. Он ступал, не оставляя следов - не так, как люди. И даже не так, как альвы! Проходил прямо сквозь камни и горы - потому-то я и понял, что предо мной грозный житель Асгарда. На альва он явно не тянул, хотя альвы тоже такие бывают, вооружённые. Однако они, альвы, всё-таки не умеют проходить сквозь камни и стены воды в бурных водопадах! И тут - ещё этот синий плащ и копьё, на котором играла разными цветами радуга... Это был только ас - вернее, Ас, Один сам, собственной персоной!!! Я застыл, глядя на Него. Мне Он внушал страх - аж поджилки тряслись! Муж из Асгарда был столь грозный, а я - маленький, безоружный... Не знал, как с таким гостем и заговорить! Он медленно снял тёмно-синий капюшон с лица - под чёрной бровью сиял единственный глаз, синий-синий! Это был левый глаз. Правого глаза не было! Глазница, явно пустая, была закрыта прядью густых чёрных волос. Он смотрел на меня сверху вниз долго-долго, без слов. Хмурил бровь над единственным глазом - будто думал мучительно о чём-то. Я стоял, не шевелясь и даже не дыша. Мне казалось, что любое моё движение вызовет гнев величественного и страшного Аса, останавливающего ход времени своим взглядом и повелевающего самой смертью. Это был сам Один, Гуннхильд - такой, как о Нём говорили все люди! Я узнал Его, Бога Всех Богов. Мне стало страшно вдвойне - взгляд Аса был холоден и пронзителен, как-то недружелюбен ко мне. Ты же понимаешь, что это такое - чем-то заслужить Его гнев! Один пронзал заточенным мечом единственного глаза самое моё сердце! Я чуял - словно это был взгляд не Аса, а самой смерти. Смерти, что поджидает живых на каждой дороге, что не оставляет... никакой надежды. Один, Властитель Мудрости и Отец Воинов, Повелитель Вальгаллы, опирался о своё острое Копьё - как о простой посох! Представляешь - о Гунгнир, о своё Копьё великое, опирался Он, как о простую палку!

-Сам Один... - широко раскрыв рот в удивлении, громко прошептала Гуннхильд Гуннарсдоттир.

Сквозь густой дым и пар были видны лишь два сияющих огромных синих светильника глаз Торбьёрна Карасона. Сейчас он был сам похож на альва. В любом случае, не на человека - на существо не отсюда. Гуннхильд даже стало как-то боязно за него. По коже Гуннхильд пробежал озноб - несмотря на то, что она грелась в горячей серной воде источника. На миг ей стало так холодно, как бывает только умирающим. Чёрная фигура посреди белого потустороннего дыма явственно предстала её внутреннему взору. Одина Гуннхильд тогда ещё не видела, хотя и много слышала о Нём от отца и его дружинников - так что видение тёмной фигуры, появившейся ниоткуда, заставило её вздрогнуть всем телом. Торбьёрн тогда, наверное, ТАК испугался - она, вполне взрослая, ужаснулась от появления Одина. Каково же было Торбьёрну всего в семь зим от роду?

 Один

-Да, Гуннхильд Гуннарсдоттир, сам Одноглазый Ас, Тюр Повешенных, Заклинатель Мёртвых! Много зим и лет прошло с тех пор - но я всё помню, будто это было вчера, сегодня утром. Закрою глаза - и вижу Его, словно тебя сейчас. Странно мне как-то... В последнее время всё только Он, Всевышний Бог, видится и снится мне, Гуннхильд моя. Не к добру видеть Его - хоть во сне, хоть наяву. Хельга Синеокая и Гуннар Гроза Кораблей, наверное, говорили то тебе, - Торбьёрн сын Кари глубоко вздохнул, так, что густой пар даже немного рассеялся между ними, и Гуннхильд удалось краем глаза коротко-коротко увидеть любимое лицо.

Лицо его - Солнце. Такое же молодое и ясное. Она растаяла в белой воздушной улыбке - ему, без слов.

-Знаешь, а я бы очень хотела увидеть Одина - настоящего Одина, Отца Павших, наяву... - протянула Гуннхильд. - Если верить Хельге и отцу моему, Гуннару, Он... очень интересный. Забавно было бы познакомиться с Ним - и поговорить о мудрости и рунах. Он, видать, намного больше знает, чем мы с тобою. Тем более, я никогда не видала одноглазых людей, не то, что самого Его, Аса! И ведь... Глаз свой Он отдал за нас с тобой и за мудрость всех, населяющих прочный Мидгард!

-С Ним лучше не знакомиться вовсе, Гуннхильд моя дорогая, не видеть Его и, тем более, не беседовать с Ним. Тёмный Он и мёртвых вопрошает, сеет вражду и безумие в сердцах... Видит насквозь - меня тогда так и передёрнуло от мразного духа, шедшего от Аса! И сказал Он мне, что я очень мало буду жить, что заберёт Он меня в битве к себе, в золотой край вечных воинов на небе... Глаз Он свой отдал за то, чтобы знать всё наперёд. Одину ныне ведомо всё грядущее, аж до самого Рагнарёка! Но лучше бы Один ничего не знал и не говорил смертным, что полны страха за каждый миг - не окажется ли последним?

-Не говори так, Торбьёрн мой. Это всё слишком сложно и слишком грустно... - Гуннхильд тяжело вздохнула. Глаза почему-то слезились - то ли от серного пара, то ли от слов Торбьёрна. - И мне страшно... Очень страшно за тебя. Правда.

-Он тогда... ТАК смотрел на меня, что дух мой чуть с телом не расстался на месте! Холодным синим глазом... словно из самой вечности Гиннунгагап! Думаю, самого храброго Гуннара Грозу Кораблей, отца твоего, и то бы передёрнуло от ужаса, - Торбьёрн сбивчиво шептал, давний страх с новой силой посетил его. - Один мне предрёк смерть, с тех пор я жду её. Вот два года уже ходил в викинг с твоим отцом - и всё ничего, даже ранен не был! - Торбьёрн после своих слов тихо рассмеялся. - Но всё равно каждый год, когда близится время битвы, высматриваю я: не моя ли это смерть затаилась в гуще битвы в облике вражеского воина с копьём или валькирии, скачущей по небу... а может, Он сам отнимет у меня дух жизни в урочное время... Что-то мне принесёт этот викингский поход, Гуннхильд моя? - Торбьёрн замолчал, сквозь пар всматриваясь в серьёзный, совсем не детский, лик Гуннхильд.

 средневековье любовь

Сияющие серые звёзды глаз, чёрные мокрые волосы на белых худых плечах. Она - нездешняя. Рождённая асами или альвами из дыма, из воды, из серого исландского дождевого неба - только не из человеческой материнской утробы.

 Гуннхильд долго ничего не говорила. Казалось, она всё ещё слушала то, что он сказал ей, и - может, то, что он ей не сказал, а только подумал.

-Согрей меня, Торбьёрн мой, мне почему-то холодно... - вдруг прошептала Гуннхильд Гуннарсдоттир, и этот шёпот вдруг мрачно отозвался в сердце Торбьёрна Карасона.

 Она затем молча протянула к нему руки, и он, тоже без единого слова, взял их, сжал в свои сильные кулаки. Искра пробежала между их руками, между их разгорячёнными телами - так и бросило в алый жар. Их руки сильно сцепились над водой и паром - крепко-накрепко. Горячая вода не разъединяла их, стоящих по разные её кромки, а только обнимала в единое целое, передавая живой дух от одного тела к другому.

 Гуннхильд едва перевела дыхание после необъяснимой волны холода, прошедшей сквозь самое сердце - как уловила дрожь сильной руки Торбьёрна Карасона. Ледяной руки - несмотря на жар в лице и всём теле. Ей стало не по себе. Странная дрожь юноши, который зарекомендовал себя в викингских походах как бесстрашный и умелый воин, ощутимо передалась ей - и сердце почти остановилось в то время, пока она держала руку Торбьёрна в своей. Рука его не согрела её, взгляд в молчании испугал, а предыдущие слова поселили в душе смутное беспокойство, от которого Гуннхильд, не привыкшей беспокоиться, стало по-чёрному тоскливо. Она крепче вцепилась в его руки - чтобы только унять тёплой лаской холод, мрак и дрожь. Дрожь постепенно унялась - любимые Торбьёрном узкие девичьи кисти сделали своё дело, от прикосновений Гуннхильд Торбьёрна всегда бросало в огонь, до боли и блаженства. Но строгий взгляд его не изменился.

 Торбьёрн молчал долго-долго, наслаждаясь прикосновениями длинных тонких пальцев своей девушки. Он словно надеялся, что время остановится для них навек - они будут вот так сидеть в горячей серной воде, ласкать друг друга, ничего не говоря. Не стариться, не болеть и не умирать, и - никогда не расставаться. Не будет его похода, ожидаемого с радостью и болезненной тревогой, не будет разлуки - как секира, стоящей над самыми их головами и вселяющей ужас.

 Гуннхильд думала то же самое. Одну и ту же мысль они думали с Торбьёрном вместе, каждый по-разному, но смысл был один - расставаться больно. Тревога их тоже была различной. Гуннхильд опасалась того времени, когда не будет сразу двоих горячо любимых ею мужчин - отца и Торбьёрна, и она не выдержит полгода одиночества и скуки в смрадном и тоскливом женском обществе. Торбьёрн как более взрослый опасался грядущего викингского предприятия - битвы, убийства, крови, боли и смерти. Могло случиться всё. Да и не только сама битва со свирепейшими воинами страшила его - могли и могучие холодные волны обители Ран поглотить корабль, каким бы большим и прочным он ни был, какой бы искусный кормчий-конунг, даже сам Гуннар Гисласон, ни вёл его. Много, много разбилось кораблей в щепы у острых чёрных скал, не видных с борта, или у ледяных глыб, дрейфующих по морям, или под огромной волной, поднявшейся из ниоткуда нежданно-негаданно... Погибнуть воину в пучине моря, не справившись с волнами, хуже, чем в смертном бою - это Торбьёрн Карасон отлично знал. Особенно худо и глупо так сгинуть прямо в объятья богини Ран - да ещё после победы над врагом! Но и хорошая смерть, гибель в битве, тоже была страшной - смертная боль, кровь, Вальгалла. И никогда больше он не увидит и не обнимет Гуннхильд, свою любимую Гуннхильд... Это было страшнее всего. Это и бросало его в дрожь.

 Вальгалла

 Гуннхильд тоже весьма сильно пугало, что красивое и желанное тело её парня будет изранено - но Гуннхильд тогда пока ещё плохо понимала, что такое настоящие боевые раны. Знала, что, например, отец бывал ранен - но у него это даже в лице не прочитывалось. Никакой ощутимой боли или болезни он не выказывал - разве что более бледным бывал на лицо, более мрачным и молчаливым, чем обычно, и одежду надевал на себя поплотнее, чтобы люди за обедом, например, не увидели его кровь на рубахе. Гуннхильд не знала и не понимала тогда - НАСКОЛЬКО мастерски её отец умел скрывать свою боль и настоящее нездоровье, опасное для самой жизни. Думала - что раны получать не так-то уж и тяжко, не так-то уж и плохо. Может, это так же, как зуб вырвать, например - может, даже менее противно и мучительно, чем вырвать зуб. Отец, Гуннар - например, вырывание зубов переносил куда хуже, чем свои раны. Когда Гуннару однажды зуб больной вырвали - весь день лицо у него было перекошенное. А, когда он был ранен и, как слышала Гуннхильд от Хельги Синеокой, рука переломана правая у него была - лицо Гуннара сына Гисли было таким, словно он и не был ранен, и не болел вовсе, разве что сильно бледным было лицо его, и всё. Верно - рана с переломом кости не так противна всё-таки, как зуб больной, от которого щёки раздуваются...

 

Боевые раны - не страшно и не плохо, да ещё и почётно, мыслила Гуннхильд от своего вопиющего младенческого незнания. Поэтому и не так сильно страшилась того, как сам Торбьёрн Карасон - который уже успел повидать в викингских походах и муки от глубоких ран до костей, из которых стремительно уходит кровь и которые едва ли можно перевязать и исцелить, и смерти своих товарищей по дружине от этих ран. Смерти, порою совершенно искажающие человеческий облик, безобразно подавляющие воинское мужество - пусть и считающиеся почётными и отрадными... Торбьёрн уже знал, что гибель в бою прекрасна лишь в песне да саге - но не в жизни. Сам он серьёзно ранен пока не был - но увиденное в походе заставляло его мелко дрожать, лишь представит он себе, что это скоро будет и с ним, когда-нибудь точно будет, неотвратимо будет... Даже его ясная молодая храбрость - не выносила и тени мысли о боли ран, заходящей за все мыслимые пределы, или о слишком мучительной смерти. Торбьёрн порою ловил себя на том, что, случись ему быть смертельно раненным - его мужество просто сломается, ничего не останется от него, и он не сможет геройски восшествовать в Вальгаллу, как это должно викингу. И страх потери мужества, доблести, храбрости в смертный час - леденил душу его ещё сильнее, чем мысль о боли и безобразном страдании, чем даже сам ужас конца, чем полный предел его юной кипучей жизни, жаждущей любви, праздников и удовольствий, но не ран и смерти...

 Valhalla

Гуннхильд пока этого не понимала, не чуяла того, что наполняло собою весь разум, весь дух её любимого - потому и не было в ней слишком большого страха перед трудностями викингского похода, перед опасностями боя и его неминуемыми болезненными последствиями.

 

* * *

     Это потом, уже более, чем через полгода после этого их разговора, неподвластного забвению, когда исполнилось невольное и жуткое предсказание девушки - Гуннхильд Гуннарсдоттир поняла наконец, но лучше бы так и не понимала никогда, ЧТО ЖЕ ТАКОЕ РАНЫ, БОЛЬ И СМЕРТЬ.

 КОГДА ДЕРЖАЛА ЕГО, УМИРАЮЩЕГО ТОРБЬЁРНА - НА СВОИХ РУКАХ.

 

 

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: