ГлавнаяСтатьиИлья Стогoff . Авторский путеводитель по тому Стогову, которого больше нет
Опубликовано 14.04.2015 в 06:52, статья, раздел , рубрика
автор: ОК-журнал (Татьяна Дамрина)
Показов: 1246

Илья Стогoff . Авторский путеводитель по тому Стогову, которого больше нет

Он написал целую библиотеку книг, и ни одну из них не считает важной. Он вообще всё считает неважным: образование, деньги, славу – всё, кроме жизненного опыта. Он не скрывает, что пил, не скрывает, что обижен на многих своих коллег. Это был первый человек, который провёл встречу со студентами в НовГУ, не сняв кепки – просто так было комфортней. Мы говорили больше часа ради одной единственной мысли: Илья Стогoff – такой, какой он есть, угловатый, вспыльчивый, неудобный, искренний. Не так уж и мало.

Это интервью стоит отрекомендовать в качестве лечебной терапии всем, кто так или иначе считает себя причастным к журналистике. Возможно, после него что-то внутри будет вам и нам мешать переписывать пресс-релизы хотя бы на уровне совести. Соавтор этого разговора – Сергей Гриднев, сделавший портреты нашего собеседника специально для публикации.

О потерянном времени

- У вас большой опыт работы в журналистике, в ваших книгах много совершенно безумных историй «из будней редакции», и, уж коли и я пробую себя на этом поприще, мне интересно было бы знать: часто ли вам приходилось делать и писать то, что вам не было близко?

Я всегда старался делать то, что хочу, всегда исповедовал принцип: от работы кони дохнут. А я ведь не конь. Хотя конечно, бывали неожиданности. Помню, была какая-то история ещё в 90-е годы, когда мне позвонили…

В Петербурге было два журнала, которые платили. Один был очень странный, в нём всё абсолютно было выдумано. Если ты вдруг приносил какую-то настоящую реальную историю, то редактор всё равно её переделывал. Принцип у него такой был. И звонит мне: поговори с каким-то чуваком из Шаолиня, только нужно очень быстро, потому что тот, кто должен был сделать, в запое. Редактор предупреждал: уже вечером нужно журнал отдать на вёрстку. Монах тридцать три раза мне сказал: «Надо обязательно будет сверить». Я кивал головой, потому что понимал, что не буду с ним ничего сверять. Я пообещал, хотя не собирался выполнять обещание. Но, с другой стороны, думаю, ну где он его и когда увидит? Система распространения у журнала тогда какая-то кривая была. Часть тиража отдавали в самолёты, знаете, запихивают впереди стоящее кресло. Естественно, чувак через месяц полетел на самолёте, открыл, увидел это интервью…

Я сидел тогда в своей основной редакции. На обозревательские блоки нужно было ставить фотографию автора, меня как-то криво сфотографировали, и девушка на компьютере чистила, глядя на меня: посмотрела – сделала. И вдруг вруливает такая «шайба» килограммов двести и спрашивает: «А Стогов кто?» Девушка, не отрываясь от компьютера, говорит: «Стогов – вот, только не забирайте, я ему лицо чищу». «Пойдём, брат, – сказал он, – лицо чистить тебе буду я». Меня успели привезти в спортзал и начать разговаривать на тему, каким образом я буду переписывать на них свою квартиру.

Девушка, на глазах которой меня вроде как похитили, хоть и поздно, но среагировала, позвонила редактору, редактор сразу подключил «крышу». Тогда у каждой уважающей себя газеты… нет, тогда даже у каждой уважающей себя газеты была «крыша». Сразу приехал какой-то маленький человек, совсем не шаолинский боец, но они как-то тут же «присели».

– Несмотря на то, что истории вы рассказывете очень жуткие, в них чувствуется какой-то бешеный драйв, совсем другое время. Мне кажется, что сейчас ситуация в СМИ куда спокойнее и скучнее, что ли. На том же телевидении все очень выдержанно, ведущие в костюмах...

Сейчас гораздо более драйвовое время. Телевидение – это же как маяк: ночь, шторм, на горе стоит башня и из неё маленький луч света. И он выхватывает что-то, но всё остальное во мраке. Хочешь другую картинку – смести свет. Вопрос, что показывать. Я много раз в своих книжках говорил, что вопрос, на который отвечает журналист, это в какое время и в какой стране мы живём. Это единственное, чем он должен заниматься. Вот какое сейчас время? Каждый ищет свой вариант. Господствующее мнение, например, что 90-е были временем адреналина, произошла психоделическая революция, в страну хлынули наркотики. Я был тому свидетелем. Я видел, как они хлынули, только успели они дохлынуть до тех десяти тысяч посетителей рейв-клубов, остальные про них ничего не слышали. А сейчас дети об этом в школе знают, люди мрут тысячами. Вот когда психоделическая революция: тогда или сейчас? Вопрос, куда направлен прожектор.

– И поэтому в конце 90-х вы направили луч на рейв-клубы, написали небольшой путеводитель по ночной жизни, чтобы прожектор светил «поярче»?

Когда люди умирают, они попадают, наверное, в рай или в ад. Когда писатели умирают, они попадают, видимо, в Великий Новгород. Я успел забыть про все эти книжки и прожить жизнь. Парень на встрече сегодня спрашивал про «Таблоид», я про него лет пятнадцать как забыл. И вдруг они каким-то боком всплывает. Я тогда был паренёк довольно пьющий и довольно бедный, и работал в издательстве. Редактору надоело меня постоянно аккредитировать, он предложил: давай ты что-нибудь напишешь, и я тебе заплачу, например, 200 долларов. Я сел и написал эту книжку из каких-то смешных анекдотов. Эти доллары мы спустили в тот же вечер, и я забыл про эту книжку навсегда. И вдруг проходит двадцать лет, – я уже не тот, я вешу на тридцать килограмм больше, чем тогда. И вдруг встречаю вас, милую девушку, которая скорее всего ещё не родилась в те печальные дни (всё-таки родилась – прим. девушки). Для меня это какой-то очень экзистенциальный опыт.

- Идля меня тоже! После прочтения тех ваших книг из «докилограммного» прошлого у меня было ощущение, что я родилась после ядерного взрыва и совсем не знаю того мира, с трудом могу его представить, разве что по такой книжке. Всё очень изменилось.

Вопрос в вашей сегодняшней жизни. Глупо думать сейчас, что вы будете первым, кто расскажет про какое-то событие. Журналист всегда в первую очередь интерпретатор. Раз уж вспомнили книжку про рейв-клубы – ведь на самом деле, вечеринки с диджеем и кислотой существовали всегда, как и прилагательное rave в английском было всегда. Но потом журналиста лондонского издания «Time Out» пригласили в гости, он увидел всё это и назвал статью «Весь этот рейв». И прилагательное стало обозначать конкретное явление. Явление было и до, и после – слова не было. Знаете, как Бог творил мир: Он его называл. Сказал: да будет свет. Мы не знаем, может, он всегда был, но не было слова. Вот журналист – это такое и.о. Бога. То, что вы видите вокруг, никогда не меняется. Жизнь вообще очень постоянная штука. Но вдруг вы говорите: «рейв», и стал рейв.

О деньгах, жизни, смерти и всём остальном

- Эпоху интернета вместо журналиста породила кучу «народных» интерпретаторов. Журналист сейчас вообще нужен?

Хотите писать – пишите.

- Но если запрос низкий?

Его никогда нет. Вот мои книжки, если верить Википедии, проданы тиражом полтора миллиона экземпляров. Но разве на них есть спрос?

- Их покупают.

Кто? Конечно, никто не покупает давным-давно.

- Откуда же цифры?

Из Википедии! Но мне было что сказать, и я сказал. Если это кому-то нужно – хорошо. Другое дело в форме. Вот, допустим, когда-то для девятнадцатого века дикой революционной формой была газета. Эти мальчишки, продавшие их на улицах – всё это действительно изменило мир. Но 150 лет назад. Вы знаете какого-нибудь человека, который бы мечтал с детства стать кузнецом. Вот много он заработает сейчас? Нет. Просто сообрази: хочешь быть кузнецом, будь, только теперь это «автомобильный слесарь» называется. Хотите писать – пишите в интернет, потому что пути назад нет. Газеты умерли. В Петербурге остался один журнал. Да, непонятно, как получать из этого деньги, но, когда я начинал, был непонятно, как и из газеты получать деньги. Эта схема будет когда-то разработана. Цветное телевидение тоже сначала считали бесперспективным, потому что никто не знал, что с ним делать, хотя сейчас мы знаем, что дико прибыльно. В чём этот странный изгиб мысли, который бы сделал интернет окупаемым, пока никто не знает, но в этом и интрига, в этом челлендж. Вам в этом мире жить. Смотрите широко раскрытыми глазами.

- Сплошная монетизация, а как же творческий процесс?

Я сам деньги не очень люблю, более того, считаю, что это довольно безнравственная штука. Журналист по определению любопытный человек, он хочет разобраться во всём. А если всё, то давай и про деньги. Это же адреналин – понимать, как всё устроено. Вот мальчику дарят машинку, и он её разбирает, чтобы узнать, что там внутри. Давайте смотреть, что и как в этой жизни крутится, ведь между людьми вообще очень мало связующих ниточек, кроме денег. Отнюдь не значит, что это хорошо, это просто так есть. Давайте хотя бы посмотрим, как оно работает.

- На встрече со студентами НовГУ, расскзывя про «Грешников» (книга-сборник интервью с известными русскими рок-музыкантами), вы говорили о том, что у каждого человека есть своя слабость, и это раскрывается в тексте. Но как не перейти ту черту, когда слабость для рассказчика превращается в боль?

На этом весь психоанализ построен. Если человека правда что-то мучает, ему хочется об этом говорить. Я никого не заставлял рассказывать, просто приходил, включал диктофон и два или три часа молчал. Они и правда иногда говорили такие вещи… жена одного музыканта потом спросила меня: ты что, их калёным железом жёг? А я даже не спрашивал. Они сами обо всём говорили.

- Но ведь не перед каждым журналистом человек будет предельно искренним, а у вас это как-то получилось.

Потому что он мне интересен как человек и я вижу, что ему есть, что сказать. Вопрос, как слушать. В этом есть какая-то моя обида на журналистов. Вот посмотрите: я один раз встретился с Трахтенбергом, который мне вообще никак не интересен, это человек не моего круга общения, он для меня, ну… никто. И вот когда он умер, все толстые издания опубликовали мой рассказ двадцатилетней давности, потому что оказалось, что с ним вообще никто не разговаривал. Он каждый день был на радио, у него были какие-то телевизионные проекты, и он выпустил книжек больше, чем я. И с ним за всю жизнь ни один человек, кроме меня, не поговорил. Горшок вот (покойный солист группы «Король и шут» - прим. всё той же девушки). Они, журналисты, все спрашивают: «Ну чё, у тебя в новом а-а-альбоме песни-то хорошие е-есть? Песняки-то нормальные присту-у-утствуют?» Человек два раза женат был, он в сорок лет убил себя отчаянием, и никто его об этом не спросил! У нас в стране десятки тысяч людей, которые называют себя журналистами. Чем вы занимались все? Вы ни разу из тех, кого вы встретили, не спросили о чём-то важном: о любви, о жизни, о ранах на его теле. Я в этом смысле дико обижен на огромное количество коллег. Если бы такими профнепригодными были бы лётчики, мы бы уже давно умерли все. Мы не понимаем, в какое время живём. Мы не понимаем, в какой стране мы живём. Мы не понимаем, как всё вокруг устроено. Мы развитая страна или отсталая, мы движемся вперёд или назад, и вообще, в чём тут движение? Или мы говорим про страну, но давайте начнём с себя. В правильном ли направлении я иду?

- В таком случае, нет ли у вас обиды, что в школах-университетах всё равно будут читать, изучать классику, а не живую и настоящую документалистику Стогова? Нет ли обиды, что через пару десятилетий эти книжки останутся только в памяти ярых фанатов?

…У меня напротив дома – торговый центр, мы с женой туда ходим за продуктами. Когда вышла «Мачо не плачут», я ей говорил: хочешь, я любой журнал открою, и там будет статья про меня? Она говорила, ну, мол, «выключи звёздочку», вот стоит журнал по автомобильному тюнингу, там не может быть статьи про тебя. Я открывал, и там был материал про меня. Это было какое-то тотальное безумие. Я понимаю, что не всем оно было видно, но мне – очень. Пришлось бросить пить, потому что если бы я пил со всеми, кто мне наливал, я уже умер бы, причём за два дня.

Как-то раз приехал в Москву на международную книжную ярмарку в каком-то там году, вышел с вокзала и сразу поехал на ВДНХ, куда ещё было деваться. Прихожу, а там какие-то работяги собирают стенд. Меня эти работяги узнали, бросили собирать стенд, принесли водки, набубенились так, что легли костьми. Стенд остался недособраным. Их спрашивали, что случилось такое, а они только отвечали: «ну это же Стогов!» А сейчас я уже лет шесть никому не интересен. Спрашиваю людей, а они моих книжек даже не читали. Энди Уорхол сказал, что каждый человек имеет свои пять минут славы, и все думают, что это хорошо, но ведь на самом деле это ужасно. Всего лишь пять минут из целой жизни. И ты не знаешь, как потом с этим жить. Про какие десятилетия мы говорим? Эти полтора миллиона книжек – где они?

Сегодня задавали вопрос про «Таблоид», про сборник ранних статей, даже не книжку. Я никогда не думал, что меня будут спрашивать про неё, мне всё казалось, что у меня есть что-то более важное. Тьфу на них, на эти книжки, они давно не кажутся мне важными. Я не подписывался быть тем, кто писал десять-двадцать лет назад. Предыдущий успех не должен быть кандалами на ногах. Я-то по-прежнему живу дальше, и в этом нет душевного надлома. Если кто-то сумел почитать, посидеть и послушать, если мы искренне, сердцем пытаемся полчаса, ну, если совсем подвиг, час, просто послушать, это нас самих делает людьми. Давайте хотя бы разговаривать, это уже неплохо.

Фото: Сергей Гриднев

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: