ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 1.10.2017 в 10:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 404

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  
Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».


Дети Одина

роман

ПРОЛОГ

Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

Пролог

(1-8) смотрите тут.

 (9-19) смотрите тут.   

(20-26) смотрите тут.

 Глава 1

Часть 1 тут.

   Часть 2 тут.

Часть 3 тут.

Часть 4 тут

Часть 5 тут.

   Часть 6 тут.   

Гулльрёнд, дочь Гуннара Грозы Кораблей

 

- Альвы водят хоровод... - в звуках моря, где почти что растворилась упоённая душа Гуннхильд, послышался такой знакомый напевчик, немного фальшивый и гнусавый.

     Громко шлёпая ногами по кромке воды у берега, к Гуннхильд что есть силы подбежала толстая босоногая девчонка, не в меру оживлённая. Гуннхильд молнией вернулась из мечты, чарующе воспеваемой глубокими и сильными морскими волнами. Ведь маленькая Гулльрёнд - а это была именно она, младшая сестра - всегда возвращала её дух из самых головокружительных далей и таинственных глубин.

скандинавская девушка эпоха викингов

     Гулльрёнд, вторая дочь Гуннара Грозы Кораблей, не понимала ничего серьёзного вообще. Может, благодаря этой особенности, а, может, и чему другому, Гулльрёнд любого возвращала на землю и заражала необъяснимым весельем. Гуннхильд часто раздражалась пустому, как ей казалось, веселью. А сама порою тайно завидовала сестре. Удивительному умению Гулльрёнд постоянно радоваться жизни, что бы ни случилось. Долго сердиться на весёлую толстую Гулльрёнд было совершенно невозможно. Позлишься-позлишься - и понимаешь, что на самом деле давно уже хохочешь во всё горло. Когда рядом Гулльрёнд - всё ясно и просто, каждая травинка на ветру исполнена радости, а грозные всемогущие боги добродушно улыбаются, суля только счастье. Глядя на Гулльрёнд, Гуннхильд мучительно думала: то ли давно лишилась она эдакого веселья в сердце, то ли родилась на свет, уже не умея радостно смеяться. Норны и асы, видно, недодали радости на её удел: одарили умом, остротой речей да смелым сердцем, а на счастье даров свыше не хватило.

     Глядя на круглое розовое лицо сестры, расплывшееся в лучезарной улыбке, Гуннхильд всё же проявила привычную строгость - должна же быть хоть какая-то управа на глупое веселье:

- Ишь, чего распелась! Ведь всю рыбу в море испугаешь, ни дать, ни взять!

-Ну... весело, и пою! - немного пристыженно промямлила младшая, поправляя длинные золотые волосы, в которых уже запуталась. Хоть и слабый ветер, а всё-таки ветер, путает волосы, портит красу.

     Гулльрёнд не любила ветер и особенно терпеть не могла моря и рыбы. От морского запаха Гулльрёнд даже тошнило. А больше всего не любила Гулльрёнд свою старшую сестру, Гуннхильд - смурная, мрачная она. Ко всему придерётся, что ни сделай. И тут подколола в самую точку - ведь многие знали, что Гулльрёнд любит орать весёлые песни, а слуха - никакого вообще, и даже мотивы неверные поёт, да ещё так громко. Гулльрёнд обижалась, надув губы, когда кто-нибудь неодобрительно относился к её пению. Вот и сейчас - улыбка слетела с лица, как и не бывало. Умеет её сестрица подколоть в самое больное место. А Гулльрёнд так любит радоваться и смеяться, и петь громко песни - так ей муторно, если кто-то мешает, например, строгая старшая сестра! И от Гуннхильд постоянно пахнет солью моря и рыбой, как от мужика — противно!

-Вроде, нет особого повода для веселья. До большого Праздника Встречи Зимы ещё ждать да ждать, - продолжила Гуннхильд.

 скандинавская девушка эпоха викингов

     Это прямо как нападение, думалось иногда младшей. Как с мечом наступает, и отбиться нельзя. Худо, что у Гуннхильд есть всё то, чего нет у Гулльрёнд - ум, храбрость, от моря её не тошнит, а, самое обидное - песни поёт, как услышит, совершенно не ошибаясь! Вот этого простить совсем уже нельзя!!! Да ещё злорадствует, змея Гуннхильд! Верно мать говорит - тролли её принесли сюда, подменили. Вернее, морские духи: берег морской - родной дом Гуннхильд Гуннарсдоттир. Может, одной из дочерей Эгира и Ран была Гуннхильд, или даже в родстве с Ньёрдом состояла, пока духи воды не принесли её сюда, в Гуннарсхус - подменив человечьего младенца. А, может быть, отец когда-то спутался с одной из морских дев - и та родила ему дочь, принесла в Гуннарсхус на воспитание. Кто Гуннара сына Гисли знает? На море-то он бывает чаще, чем на земле и в доме - может, и полюбила его какая морская девица. Поэтому Гуннхильд такой нечеловек, поэтому и любит море - от которого всех обыкновенных, земных, людей тошнит до мерзости: ведь мать и Гудмунд, такие же, как Гулльрёнд, тоже терпеть не могли моря. Даже сам Гуннар, много плававший по морям на корабле, иногда признавал за собой безотчётный страх перед пучиной бескрайнего Большого Моря, Ньёрдом, Эгиром и Ран - неверными и враждебными к людям божествами и духами волн. А Гуннхильд Гуннарсдоттир точно не из людей земных - совершенно не боится воды Моря и ужасных в гневе морских богов!

     Сейчас Гулльрёнд злилась на старшую сестру, как могла. Так испортить всё веселье, когда радость была на сердце после трудового дня! Гулльрёнд так много разобрала куделей и выпряла так много хороших, прямых шерстяных нитей, да покрасила вытканные матерью прочные ткани на зиму! Тогда как хитрющая Гуннхильд тихо улизнула от работы, ушла к морю и прохлаждалась весь вечер - оставив их с матерью прясть, ткать и после красить в чанах тяжеленные ткани, что в одиночку девушке не поднять! Вот и зыркают глаза сестры - хитрые, колдовские. Высматривают.

средневековье Скандинавия девушка ребёнок

-Ну, что у тебя? - наконец смягчилась Гуннхильд, глядя на смену выражений лица сестрёнки в сторону полнейшего недовольства. Гуннхильд не любила, когда хорошенькое личико этого ребёнка хмурилось: недовольная мина уродовала лицо красивой Гулльрёнд.

     Гулльрёнд, видя, что глубокие, внушавшие ей всегда несказанный ужас морские глаза Гуннхильд Гуннарсдоттир вдруг благосклонно потеплели, вся опять порозовела и перешла к делу:

-Отец с Торгейром связку жирных сельдей принесли, нам надо их разделывать, а потом - будем солить! И мужикам на стол надо поставить - к отцу Торгейр придёт на беседы да некоторые молодцы из дружины. Эти жрать любят!

 - Вот так бы и сразу! Я это знаю, видела отца. Раз уже до разделки дошло, то - что ж мы ждём! Давай, поторапливайся! - властно ответила Гуннхильд.

-Ой, не хочу селёдку резать! Тоже ведь отец - решил гостей к себе пригласить, Торгейра Годи, да других мужей важных! Вот придумал! Селёдка противная, морем пахнет, морской солью! Ненавижу море!!! Да и куда нам на зиму столько селёдки солить, у нас и так полно! - всё хныкала, лепеча, Гулльрёнд по дороге от фьорда к Гуннарсхусу.

-Ничего, настанет вот зима суровая, замёрзнет море - что есть мы будем? А тут вот будет селёдка в бочке - ничего, переживём зиму, до весны дотянем, выживем, значит. Ведь сама в голодные дни Торри или Гоа пальчики облизываешь, наевшись рыбки - и не так поёшь совсем! - серьёзно заметила старшая сестра, стараясь пропускать мимо ушей хныканье Гулльрёнд.

     Гуннхильд было немного досадно, что сестра оторвала её от сокровенных мыслей и молитв морским богам в одиночестве. И ещё хныч подняла свой, как всегда. Как ни говорит Гулльрёнд, что по дому работает - всё ж бездельница редкостная. Утром её чаще всех не добудишься - хуже обормота Гудмунда, законченного лоботряса! И за работой чаще всего Гулльрёнд думает не о деле, а о том, как работа испортит её красоту - сделает её ладное округлое лицо усталым и бледным, а её нежные белые руки - мозолистыми и грубыми!

Сейчас:

-Ой, Гуннхильд! Ведь руки будут долго селёдкой пахнуть, не отмоешь ничем! Это некрасиво, никто потом не полюбит меня!

-Ничего, до брачного возраста мы ещё много раз отмоем твои руки, и до свадьбы они засияют, как у самой Фрейи! - твёрдо ответила Гуннхильд.

 Фрея

     Больше всего она не любила, когда отлынивают и хнычут. И сегодня, видно, Гулльрёнд решила хитренько переложить поручение, возложенное на неё отцом и матерью, на плечи старшей сестры, для которой не так важна красота и белизна рук. Гуннхильд была раздражена, сердцем чуя тайную подоплёку дела: уловки своей сестрицы знала, как никто другой. Вот из-за этой чуши и отвлекла Гуннхильд эта вздорная девчонка от важных мыслей и воспоминаний. Что уж тут поделаешь - жизнь идёт своим чередом, для всего своё время. Будет час - и Гуннхильд снова придёт сюда для разговора с богами и с воронами Одина. Снова будет лелеять в мечтах тот миг, когда она сможет с отцом на корабле отплыть в викингский поход от муторных домашних трудов - за участью победителей или избранных в павшие, что одинаково хорошо для храбрых детей Всеотца.

Надо разобраться в порученном Гулльрёнд деле - а то и впрямь глупая сестра всё перепутает и опозорит Гуннара, их отца, перед гостями. Отлынит от дела, не приготовит яства, не подаст их на стол, как подобает, не скажет очень нужных и мудрых слов - и лучшие друзья будут плохо думать о Гуннаре и его дочерях-неумехах, постоянно прохлаждающихся без работы.

* * *

     Гулльрёнд шумно шлёпала босыми ногами по камням и по воде, бежала вприпрыжку, громко гнусавя дальше прицепившуюся на язык песню об альвах, перевирая древний мотив, где только можно, но Гуннхильд уже не ругалась на сестру. Хотя бы хныкать перестала Гулльрёнд - и то спасибо.

-Ничего, вместе мы справимся, ведь правда?! Это легко - мы постоянно готовим сельдь к столу! И спасибо, что пришла ко мне, сказала, попросила помочь. Ты ведь умница, Гулльрёнд, только сама не знаешь этого, - мягко и в то же время властно обратилась наконец Гуннхильд к лопочущей что-то и поющей сестрице. 

     Так к ним когда-то обращалась бабушка, Хельга Синеокая. После её смерти власть Хельги передалась Гуннхильд, теперь старшей в семье - их мать, Деллинга, совсем не умела и не хотела решать никаких дел.

     Гулльрёнд так прямо и расцвела. Гуннхильд знала, как управлять - от отца, бабки и Гроа дочери Асбьёрна научилась, да и от богов у неё был яркий дар власти над людьми. Одной руганью никогда ничего путного не добьёшься - надо иногда похвалить. Это особенно сильно действует - и человек, в прошлом неумелый и не желавший повиноваться, покорно сделает именно то, что надо. В конце концов, дело важнее, а работали сёстры вместе всегда хорошо, слаженно. Гулльрёнд, правда, обычно долго собиралась что-то делать, а потом работала весьма медленно - но на совесть, всегда верно исполняла всё, что велели старшие и более мудрые. И просто ниже достоинства Гуннхильд, истинной дочери конунга, ругаться с сестрой по пустякам - поэтому и перестала браниться, и даже похвалила эту дурочку.

     Дошли до дома - румяная толстая Гулльрёнд вприпрыжку и с песенкой и тонкая высокая Гуннхильд, шествуя, как королева альвов из этой самой песенки.


Дочери конунга Гуннара Грозы Кораблей

 

     Чистить, разделывать и резать селёдки - привычная работа для исландских девочек, даже для дочерей такого большого конунга, как Гуннар Гроза Кораблей. Сельдь - основная пища людей с побережья. Много людей мерло на Брейдафьорде от голода в те годы, когда Ньёрд гневался и уводил всю селёдку прочь от исландских берегов.

     Гуннар Гисласон, при его богатстве, данном богами в успешных викингских походах, вполне мог всей своей семье позволить вообще не работать по хозяйству, даже в очень тяжёлые годы. Но Гуннар, в отличие от других больших людей брейдского побережья, не любил все домашние дела валить на рабов и рабынь: пускай дети приучаются к суровой трудовой жизни, глядя на то, как он сам порой выполняет самые тяжёлые и грязные хозяйственные работы. Не умея трудиться, не выживут дети его здесь, на Брейдафьорде - когда после одной из битв Гуннар Гисласон перекочует в Вальгаллу, навсегда уже бросив свои викингские походы, обильные добычей. Рабы не всегда помогут, а порою могут и предать. Рабство безнадёжно портит людей. Рабский труд - самый дурной, ведь ничего хорошего поневоле не сделаешь. одал

     Так что дочери Гуннара с ранних лет - приучились к разнообразным работам и постоянно готовили еду вместе с бабушкой и матерью. Приготовление пищи Гуннар рабам вообще не доверял - да и работа эта была столь лёгкой и приятной, что женщины сами исполняли её с большой охотой и любовью. И конунгу Гуннару отраднее всего было отправить в свой рот большой вкусный кусок, заботливо приготовленный тёплыми искусными руками своих любимых женщин - матери, жены и дочерей. Как такое можно доверить рабам? Потому и селёдку разделывали, готовили и солили девушки, Гуннхильд и Гулльрёнд - как все простые брейдские девчонки из семей небогатых бондов.

     С разделкой селёдки девушки справились быстро и слаженно, как всегда. Что бы там ни болтала Гулльрёнд Гуннарсдоттир, желая отлынить от дела. Работали молча - Гуннхильд не любила лишних разговоров и заставила-таки то дурно поющую, то постоянно что-то говорящую сестрицу заткнуться. Молчание - золото. Каждая при этом была погружена в свои собственные думы - никто никому не мешал.

     Иногда Гулльрёнд бросала мельком взгляд в сторону Гуннхильд - достаточно недовольный. Говорить для светлокудрой толстой Гулльрёнд было всё равно, что для обычных людей дышать. Всё-таки ненавидела Гулльрёнд сестру, и, верно, постоянно, несмотря на свой незлобивый в целом и уживчивый нрав. Слишком уж Гуннхильд любила приказывать, ругать и обидно подкалывать за малейшие промахи или даже ни за что. А Гулльрёнд не могла и рта разинуть - когда Гуннхильд пристально смотрела на неё, высматривая, видно, изъяны или слабые места, куда можно было направить сокрушительный удар своих редких, но метких, речей. От глубокого пристального взора никуда не деться - и в пучине морской найдёт, и даже под землёй, куда часто хотелось провалиться Гулльрёнд в присутствии старшей сестры. Как вот сейчас хотя бы - селёдка скользкая выпадает из мокрых рук, нож не слушается пальцев, руки немеют, потому что она - смотрит. Вдруг что скажет или, не дайте, светлые дисы, свершиться, зарежет ножом? Ведь она и это может - столь твёрдые руки и холодный взор без жалости, прям как у викинга, у отца. Ножом уверенно владеет, любит резать - то тонко, то почти как рубит, и с каким наслаждением срезает головы несчастным дохлым селёдкам! Тщательно все мелкие косточки вычищает, тонко снимает кожу. Чтобы ни один берсерк не подавился! - тут Гулльрёнд тихо захихикала. Детская смешливость взяла своё. Вот умора, если какой-нибудь берсерк умрёт, подавившись простой рыбьей косточкой - и вместо долгожданной Вальгаллы, лелеемой им во снах и видениях, попадёт непонятно куда! А это просто девушки подали неочищенную рыбу к столу!

викинги едят

-Тоже, придёт тебе в голову! - полушёпотом пробормотала Гуннхильд, на миг пристально приглядевшись к сестрице. - У сельди тоненькие косточки, берсерки не подавятся, съев несколько! Зато лучшие друзья Гуннара будут в гневе, если почуют кости на своих зубах - и отец наш будет осмеян, а после нам влетит от него по полной. Гневный Гуннар почище любого берсерка будет!

     «Мысли читает! Точно колдунья, вот ужас!» - сказала про себя Гулльрёнд, на миг прекратив смеяться. Дальше некоторое время она работала молча, сосредоточенно счищая хвосты и плавники с селёдок, внушительной горкой лежавших в ведре. Но потом опять смешинка в рот попала.

-Цыц! Работай давай, и чтобы молча! - отрезала Гуннхильд, увидав, что сестрица смеётся, давясь, непонятно чему, с затаённой неохотой едва колупая рыбину ножом.

     ...Вот, посмотрела Гуннхильд острыми клинками своих глаз - кровь в жилах стынет! Уж Гуннхильд ножиком орудует, как мужик, точно. Будто головы врагам срезает, а не рыбам, такой взгляд. И таких точно выверенных движений пальцев при резке у Гулльрёнд вообще никогда не было и не будет - вот это руки! Гулльрёнд посмотрела мельком на узкие кисти и тонкие твёрдые пальцы сестры - с невольной завистью. Ведь красивые страшно эти руки, хотя и твёрдые, и мозолистые, и сильные, почти что как у мужа. Плохо, что ароматным маслом Гуннхильд их не мажет, ногти не чистит и колец всегда мало надевает. А, может, и хорошо - ведь с руками, напитанными ароматным маслом и смазанными смягчающими отварами, Гуннхильд всех женихов отобьёт у неё. 

     Не любила Гулльрёнд сестру - с самых ранних лет, сколько себя помнила. Ведь, как Гулльрёнд ни лезет из кожи вон, чтобы заработать похвалу, как ни трудится, не жалея своих нежных рук и красоты - и всё в тени старшей. А та и прясть-то как следует не умеет, и рукоделие не любит вовсе, и суп варит лишь по приказу старших - и все похвалы ей, этой Гуннхильд! И умная-то, и дочь конунга, и гордая, и интересная, и даже красивая - хотя уродина-уродиной. Худая, как скелет, тело, что у парня, и не у каждого мужа нос длинный такой, как у Гуннхильд - одни только руки у неё красивые, и всё! А ладная послушная Гулльрёнд, полная и золотоволосая, умеющая в свои ранние годы уже всё хорошо делать по хозяйству - как пустое место! И хуже всего, что отец обожаемый, Гуннар Гроза Кораблей, души не чает в старшей дочери и просто на руках её носит да пушинки сдувает с лица - Гулльрёнд же с братом достаются лишь ругательства, недовольное бурчание и подзатыльники!

     Гуннхильд не подозревала о затаённой ненависти младшей к ней, хотя некоторую неприязнь иногда кожей чуяла. Но неприязнь была частой и со стороны матери, и Гуннхильд предпочитала думать, что мать настраивает сестру против неё - что тоже было. Деллинга совершенно не любила самой старшей дочери Гуннара и волей-неволей взрастила нелюбовь к Гуннхильд в своей всегдашней любимице Гулльрёнд. А Гуннхильд всегда старалась хорошо относиться ко всем своим младшим братьям и сёстрам, хотя это было трудно, и те нечасто это видели со стороны строгой старшей. Гулльрёнд старшая сестра по-своему любила. Даже за веселье, такое порой глупое и неуёмное - которого самой Гуннхильд до боли не хватало. Если видела она неудовольствие Гулльрёнд, то старалась долго не замечать, быть выше мелких дрязг - ведь они сёстры, дочери одного отца, родичи. В своём роде должен быть нерушимый мир и полная сплочённость, так Хельга и отец всегда учили. Иногда всё же прорывало - тогда долгое скрытое недовольство Гуннхильд выливалось в ядовитые замечания, в насмешки над глупостью сестры да ругательства, которые почище подзатыльников и грубой брани отца уязвляли Гулльрёнд до самой души. И Гуннхильд тогда жалела - но не сестру. А то, что Гулльрёнд в силу своего недалёкого ума радостной девицы не понимала: насмешки и колкие замечания не от ненависти к красавице Гулльрёнд, а от особой любви к ней. Ведь, помимо отца, у Гуннхильд после смерти бабушки никого не осталось, кроме этой вот сестрёнки. Не подарок, конечно - а всё ж таки сестра родная. Выросли вместе они, постоянно видели друг друга - ведь почти ровесницы. Гуннхильд искала в сестре прежде всего единомышленницу, товарища по играм и беседам, даже зеркало, в котором своеобразно отражалась бы она сама - а нашла крайне несхожий нрав, совершенно иное существо, которым зачастую была Гуннхильд сильно недовольна. Жалко, что не объяснить такого словами человечьими, языком существ Мидгарда. Да если и объяснить, то Гулльрёнд никак, верно, не поймёт - слишком просто устроена, не так, как Гуннхильд с отцом.

стердневековье ребёнок девочка

     Гулльрёнд под острым неотрывным взглядом старшей сестры, иногда просто приказывавшим: «Работай, не тяни время!» всё же овладела собой и доделала то, что сёстрам поручили отец с матерью, благо, что дело привычное, знакомое, как пальцы на ладони.

-Приготовь сейчас несколько рыб отцу с Торгейром, там ещё Торд будут и Эйнар Скальд, друзья отца и Торгейра. Ты сама знаешь, что придут они. Пировать будут вместе в зале, по-дружески отметят конец лета! - властно промолвила Гуннхильд. - Только не дури. Да без посторонних звуков! Вздумаешь болтать - получишь от меня или от отца!

 Возражений здесь быть не могло у Гулльрёнд - она не настолько сильная была, чтобы противодействовать словам и делам старшей сестры. Склонившись, она приготовила сельдей к пиршественному столу, как просила Гуннхильд Гуннарсдоттир. Тем более, что Гуннхильд после того надолго уйдёт в залу пировать с отцом - и оставит наконец Гулльрёнд, освободит от своего гнетущего присутствия!

-Зачем же им... сырые??? - лишь недоуменно спросила Гулльрёнд, вытирая рыбный нож о подол своей юбки. Земная здоровая сметка, главная черта её нрава, взяла своё. - Ведь не настолько же отец наш, Торгейр Годи, Эйнар Скальд и главные херсиры отца - берсерки? Да, верно, и ты там будешь, сестрица, речи будешь водить!

-Так ведь это самое оно - прокоптим на ножах над очагом, станут - во! Любой берсерк позавидует! Под пиво - самая что ни на есть вкуснятина! Мы с мальчишками так делали, когда из дома убегали, играли в викингов, - задорно ответила сестрёнке Гуннхильд.

 Мрачность её, показалось Гулльрёнд, окончательно пропала. Такая Гуннхильд почти что нравилась Гулльрёнд - если не считать своеобразное противостояние двух сестёр, длящееся всю их недолгую жизнь на земле прочно построенного Мидгарда.

-Ну и здорова же ты, сестрица! Детство своё всё с парнями пробегала, всё с оружием, да в викингов играла! И сейчас с важными мужами, друзьями и сотоварищами отца, селёдку жрать пошла копчёную, да с пивом, ужасть! - и Гулльрёнд заулыбалась, а сама при этом почти что давилась со смеху, ямочки на щеках зарозовели. Даже, подражая матери, вертящиеся на языке серьёзные слова не могла до конца договорить - столько в ней было легкомыслия. А может - просто радости.

Гуннхильд тут подшутила, на этот раз уже беззлобно:

-Ты прям как наша мамаша, Деллинга жена Гуннара! Но у неё это лучше получается, более безнадёжно, что ли! - и Гуннхильд положила приготовленных сельдей на расписное блюдо из чистого золота да с яхонтами синими и зелёными, франкской работы, которым Гуннар, знала старшая дочь, особенно гордился.

 скандинавия мальчик средневековье

     Блюдо Гуннару досталось более чем двадцать лет назад - когда он вошёл в большой южный город Париж вместе с великою дружиной датского конунга Рагнара Лодброга. То был самый первый поход Гуннара сына Гисли - и самое первое завоевание. Гуннар был в те поры младше, чем Гуннхильд дочь Гуннара сейчас - ему было пятнадцать зим от роду, простому юному дренгу в дружине Рагнара Хравнссона, конунга данов. Гуннар начинал служить, как простой дренг - хоть и рождён был Гуннар сын Гисли в роду норвежских конунгов, с правом на одаль и на власть в своём фюльке в Вике. Тем дороже памяти и Гуннара-конунга, и Гуннхильд Гуннарсдоттир - и пора его первого боевого похода, и его самое первое завоевание, драгоценное золотое франкское блюдо...

Шёпотом произнесла Гуннхильд Гуннарсдоттир заклинания дисам и Фрейе с Фрейром, давшим столь щедрую и вкусную пищу для сытного мужского стола, и Ньёрду с морской владычицей Ран - благодаря их за жирных селёдок. 

Гулльрёнд тоже пробубнила заклинания, повторяя ровно за Гуннхильд, но смысла заклинаний и молитв так и не понимала - даже заучив их наизусть слово в слово. И не видела нигде рядом тех, к кому были обращены все эти странные слова - как ни протирала свои глаза и ни всматривалась в темноту, освещённую лишь небольшой лучиной. Но раз надо слова заклятий говорить всегда - то надо, а то боги разгневаются. Даже если многие люди их ни разу в своей жизни и не видывали.

* * *

     Позже, когда сестра, надев свои прекрасные алые бусы - предмет постоянной тайной зависти Гулльрёнд, взяла огромный рог с пивом и сельдей на блюде и, гордо ступая с высоко поднятой головой, пошла в пиршественную залу, Гулльрёнд, складывавшая ложки в угол, пробурчала про себя вослед Гуннхильд:

 викинги на пиру

-Вот, боги перестарались - кто ж их замыслы знает? Сестрице бы мужиком родиться - самое оно! У неё с отцом и дружинниками его нравы весьма схожие! И что она за человек такой? Нет, чтобы жить самой и мне жить хорошо и спокойно дать - так нрав неуёмный, всё куда-то стремится, непонятно, куда... Видно, к самому Одину... в Его страшную Вальгаллу, кто её знает? - тут Гулльрёнд замолкла, обдумывая сложную фразу, которую сразу-то и не закончишь, мыслей не хватит.

Может, прислушивалась она - уж не следит ли за ней снова Гуннхильд колдовскими глазами, да не подслушивает ли кто невзначай. Гуннар, например, тоже знал всегда всё, что происходило и говорилось в его доме - а мысли читать умел так же, как и Гуннхильд. Отец врезать мог хорошенько за дурные слова о своём любимом и почитаемом боге-покровителе да о Вальгалле, где мечтали оказаться после смерти все уважающие себя викинги и уж, конечно, Туда должен попасть сам великолепный храбрый конунг Гуннар Гроза Кораблей. И не появятся ли вдруг боги, которых могли и обидеть опрометчивые слова охочей на всякую лёгкую болтовню Гулльрёнд - ведь страшно попасть под гнев богов, даже если никогда и не видела асов и ванов светлых Гулльрёнд Гуннарсдоттир! Тем более опасно начать общение с ними - с их ярости и мощного гнева на девчонку тринадцати зим от роду! 

Гулльрёнд, дочь Гуннара Грозы Кораблей 

О богах и о людях

 

     Как посмотрит Отец Богов, Один, жуткий, одноглазый - да Оком своим, так сердце и остановится в груди, заледенеет, поджилки затрясутся! Или пустотой чёрной вместо глаза поглядит... Страшной такой пустотой неназываемой - чуждой всему живому, смертно-ледяной, тёмной, как ночь середины зимы перед Йолем! Видно, то чёрное и есть - Смерть сама, ужасная для всех, кто из плоти и крови и в ком горячая алая кровь внутри... Это гораздо хуже, чем гнев отца - отец-то человек, есть слабости у него свои, умилостивить его можно, приластиться к нему. И хуже, чем поддёвки и тонкие малопонятные издевательства сестрицы старшей, она тоже - человек, хотя и весьма страшный, колдовской, магию знает Гуннхильд Гуннарсдоттир... но и с нею можно поговорить на языке человеческом.

     Один же стоит и над людьми, и над асами всеми - холодно и жестоко взирает с Хлидскьяльва, что выше всего во всех девяти мирах, беспощадным и непрощающим чёрно-синим Оком. Нет в Нём ни жалости, ни сочувствия, ни снисхождения к людским и божеским слабостям. Непонятный Он, хитроумный, коварный, с трудным нравом - с Одином не договоришься никогда! Всегда перехитрит, переговорит - то мудрые ведают - обманет, под самую опасность всегда подведёт и руки помощи никогда не подаст. Это Тор добрый, поможет он - а Один злющий-злющий, одно слово, урод одноглазый, возомнивший себя прародителем богов и властелином миров! Даже отец, верный сын Одина и Его всегдашний любимец, Гулльрёнд то знала - иногда клял своего Покровителя, на чём свет стоит, за изменчивость нрава и жестокость к людям-воинам. Может, на самом деле Он ещё страшнее, чем идол, стоящий в капище Торгейра Годи, залитый свежей кровью от постоянных жертвоприношений таких умалишённых, как отец, его викинги и берсерки, да Гуннхильд Гуннарсдоттир - ведь только умалишённые могли считать Высшим Асом такую страхолюдину, доверять Ему свои жизни и судьбы. Верно Гроа говорит - Повелитель Павших является Богом Безумия, покровителем сумасшедших, одержимых! Наслать слепое неразумие на людей способен Он, Всеотец, смутить дух, поставить перед страхом, равных которому нигде нет, даже и в Хель самой - хотя, кажется, нет ничего страшнее во всём Мироздании, чем подземелье Хель! Идол Одина и сам по себе уже наводит сплошной ужас на людей - Гулльрёнд, например, не в силах отважиться приблизиться к Нему даже на пять шагов во время крупных праздников с принесением жертв Всеотцу, а в другое время она и не заходит в капище, чтобы с Одином лишний раз не встречаться! Ноги каменеют, руки не в силах подняться, голос замирает от страха - перед самим идолом, который не является живым богом, а просто вместилищем Его воли и духа, выточенным из бревна - и Гулльрёнд застывает в смертном ступоре. Что уж будет, если взаправду сам Ас сойдёт с Хлидскьяльва самого и покажется перед нею, да заговорит голосом потусторонним, смерть заклинающим??? Ведь со многими на просторах Мидгарда, прочного и прекрасного, было так, что Один являлся им и беседовал с ними, грядущее открывал - всё смерть да раны сулил, ничего, видно, хорошего не готовит никогда этот Всеотец обитателям Серединного Мира. И отец, и Гуннхильд даже общались со Всеотцом НА САМОМ ДЕЛЕ - потому-то, видать, и сумрачные такие они. Наложил свою страшную тень Бог Смерти на их души - значит, возможно такое... Хотя Гулльрёнд и трудно весьма поверить в то, что боги являют свои лики пред людьми, как мудрые говорят -  сходят в Мидгард со своих вышних престолов. И, не дайте боги светлые свершиться и спасите - вдруг с Гулльрёнд так же будет, если пробудит болтовнёй своей... гнев Игга, Ужасного, как часто справедливо люди Исландии звали Одина?.. Вдруг... сейчас она пробудила уже всевышний гнев Отца Павших и Мёртвых??? И как они все здесь, в Гуннарсхусе - да в Него верят так одержимо и безоглядно! В такого урода одноглазого, недоброго к людям, злого, свирепого, лютого??? Мать, Деллинга, говорит, что Бог этот - самый злой во всех девяти мирах, самый жестокий к человеческим отпрыскам. Никогда не поминает Деллинга Одина в своих молитвах асам. И смертно того боится мать, что Один отнимет её мужа - Гуннара Гисласона, их с Гуннхильд и Гудмундом отца... Гулльрёнд и сама часто теперь ловит себя на мысли, что тоже боится потерять отца, отдать его этому чуду-юду одноглазому, ведь так неистово Гуннар Гисласон желает попасть... в Вальгаллу. Умереть, значит. Неужели ж отцу плохо так живётся??? Конечно, не мудрено это - верит ведь в Ужасного Аса! Наверное, страшно жить с такою верой в душе... И почему мужи все, викинги, такие странные, безумные? Нет, чтобы жить нормально да радоваться себе! Надо обязательно биться насмерть, раны жуткие получать, верить в урода одноглазого да желать умереть, чтобы в Вальгалле вмиг очутиться! Да и есть ли она, эта Вальгалла после смерти? Гулльрёнд знала одно - умереть весьма страшно и противно. А что Там будет, после - неизвестно вообще. Кто Туда ушёл - не вернулся, был сожжён на корабле и обратился в пепел. Только и всего. Может... вообще ничего нет - ни Вальгаллы, ни Хель...

 драккар

     Радость - лишь в одной жизни, даре асов всемогущих, ценить её надо, жизнь-то, избегать ран, болезней да погибели! В жизни хотя бы понятно всё, обеими ногами на земле стоишь - а посмертие нереальное какое-то, туманное... Может, и правильно весьма мать поступает, разумно - подальше надо держаться от божества такого. И почему это именно Он, такой страшный бог - Всеотец, повелитель всех асов и ванов, создатель всех людей земных, самый мудрый и всесильный??? Это же страшно просто - что именно Он такой всемогущий! Самый ужасный - и самый всемогущий, трудно-то как жить под Его всевышним владычеством! Плохо весьма, что другие боги всегда слабее Одина. А отец и дружинники его - верят в Игга, Ужасного, да говорят с Ним так, словно Он равен им, словно Он их лучший друг и настоящий родной отец. И Гуннхильд-сестрица - не смотри, что женщина - тоже туда же! И не боятся ни хрена - хотя даже мужам таким могучим и бесстрашным, как сам Гуннар Гроза Кораблей, надо бы бояться и остерегаться божества такого неладного, неспокойного, злобного и весьма уродливого, не поминать все имена Одина всуе, пореже обращаться к Нему. Других богов, что ли, мало в Асгарде? Остальные более приятны на лик, идолы в капище более красивы - Тор, Фрейр, Бальдр, золотая прекрасная Фрейя, которую Гулльрёнд почитала с самого своего детства превыше всех остальных богов и богинь. Самая добрая, самая ладная и ласковая к людям из всех богов - Фрейя! И многие простые исландцы, бонды, не викинги, больше почитают других богов, не Одина - а более всего Тора. Тор рыжий, добродушный - простым людям помогает, в странствиях спасает, свадьбы благословляет молотом своим, с чудовищами страшными борется. Тор любит простых людей - и все люди любят Тора, просят именно его во всех бедствиях помочь и спасти. А Одина - даже воины-викинги боятся порою, а люди простые вообще избегают поминать Его имена. Не знают даже - всех имён Его, многоликого и коварного... И не просят Одина - ни о чём. Ибо все Его дары потом кровью и смертью окупаются, все Его слова - надвое сказаны, содержат в себе обман, погибельный для смертного человеческого сердца. Один - просто сводит людей с ума и губит. Скорее проклятие, чем благо - быть избранным любимцем Одина. Он - злой к людям, злой ко всему живому! Поэтому-то, знала Гулльрёнд Гуннарсдоттир, остерегаются люди разумные, нормальные, те, кому жизнь своя дорога - обращаться у Одину напрямую, часто называть имена Его, призывать Всеотца!

     У Одина - круглый злобный глаз остро прорублен в бревне, из которого Он и сделан. Да язык высунут - либо Он издевается так над всеми людишками, боящимися смерти больше всего, над такими, как Гулльрёнд дочь Гуннара, и подобными ей, либо сам умирает. Так сделано, видно, чтобы ясно было: Один - Бог Смерти, принёсший, как слыхала Гулльрёнд от отца своего не раз, себя самого в жертву себе же во имя себя, повесившись на Ясене Иггдрасиль и пронзив себя копьём Гунгниром насквозь. Страх и ужас-то!!! Пускай и Бог - но всё равно жутко, пронзить-то самого себя, а не кого-то другого, да таким огромным копьём, с широченным древком, с огромным наконечником! Гулльрёнд всегда трясло от одного лишь упоминания о таком деле, переворачивало всю и колотило. Даже копья отца, стоящие в углу вот уже несколько зим вполне мирно, без дела, внушали Гулльрёнд несказанный тихий ужас одним своим видом. А если представить, что ими можно кого-то пронзить насмерть, вынуть дух из внутренностей, зацепившихся на крючья длинных острых наконечников... Или представить, как Один-урод пронзает себя самого - тошнит просто, мерзость! И ведь не жалко ни фига, как, например, отца, когда его ранили. Один - не человек ведь, как Гуннар, которого жаль, даже если он без стона, с улыбкой, переносит свои раны, оставляющие острые глубокие красные шрамы на его теле. Один - бог, всё равно не умрёт и не умер, как видно; раны же Его затянутся без следа. Да и лишний шрам, если всё у Него - как у людей, лишнее уродство... никак не сказались, видать, на такой страхолюдине, как этот Повелитель Павших одноглазый, идол, смачно лакающий человеческую кровь высунутым языком! Боль и страх всё равно совершенно неведомы Ему, и в идоле том - ничего человеческого вовсе нет!!! Жуткий бог. Бог Смерти. Бог Зла - ибо Гулльрёнд считала смерть наибольшим злом для людей и больше всего боялась умереть. Она не понимала смерть и не хотела понимать, не хотела даже ни мига думать об этом, общем для всех смертных, жребии Судьбы - поэтому не понимала Одина и, в общем-то, не верила в Него, не желала верить. Но - сильно боялась... вдруг отец и годи правду говорят, и Один НА САМОМ ДЕЛЕ способен снизойти на землю Мидгарда со своего Хлидскьяльва высокого, способен покарать и содеять зло над нею, над Гулльрёнд??? Вдруг и впрямь на месте убьёт её этот жуткий Один, не разбираясь, молнией своего иссиня-чёрного Ока - ведь Гулльрёнд неосмотрительно так дурно отозвалась о Вальгалле, вотчине Его, Всеотца! Страшно... 

* * *

     Но потом Гулльрёнд, сообразив свою сложную мысль до конца, высказалась - перед котлами да ложками. Всё равно Гуннхильд уже в зале с отцом - не могла помешать ей болтать да думать разное обо всём, не могла дать подзатыльника или, чего доброго, настроить взором магическим богов против Гулльрёнд. Гулльрёнд громко сказала (обожала говорить громко, когда знала точно - гнева других людей не будет, отец не набьёт за глупость, и боги пока не спешили являть свои лики пред Гулльрёнд да наказывать её за плохие мысли о них):

-Задумала деваха в Вальгаллу попасть, как храбрые мужи - мощно это! И попадёт ведь - с упрямством таким непреклонным, и с мраком в душе! Слово берсерк произносит так обыденно, словно сама им родилась на свет, кто уж тут её знает???

Гуннхильд на пиру

     Так частенько бурчала Деллинга вслед Гуннхильд или Гуннару. Только - тихо. В отличие - от громкоголосой дочери её, Гулльрёнд Гуннарсдоттир - так как напрямую сказать им свои слова никогда не осмеливалась, боялась. Гулльрёнд, правда, боялась тоже, хотя и не родилась трусихою такою, как мать - просто было, чего бояться. Даже дома - каждый день и каждую ночь. Отец - настоящий одержимый волей Одина. Друзья его - здоровенные мужики... Головорезы из дружины: всякие там херсиры, скальды да такие же берсерки, как сам Гуннар. Те, что пьют пиво на пирах за двоих-троих, а то и за четверых, да мясо сжирают целыми тушами зараз, а после песни орут про каких-то конунгов, убивших полно человек. Шумно похваляются они, кто кого убил в походе, а иногда в разгар пира даже дерутся до кровищи, жарко поспорив между собой. А хуже всего - Гуннхильд, стальную волю которой Гулльрёнд с детства ощущала прямо всем своим телом. Непреклонная, ядовитая, умная и остроумная Гуннхильд Гуннарсдоттир, всегда немного похожая на мальчишку - нрава дурного, сварливого и даже драчливого. В сестре рано чувствовался нрав мужа, а не жены - и мужа, что будет посильнее самого конунга Гуннара Грозы Кораблей! Глаза Гуннхильд - вот истинный ужас - в полумраке при свете лучины они совершенно бездонные, пугающие, как морская пучина. Пристальные - даже кот так не смотрит! Только шипящая змея - как даже сам Гуннар иногда говорил о взгляде своей дочери, вспоминая, как в Норвегии змеи ядовитые на свою добычу пристально смотрели...

    (Продолжение следует)

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: