ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 10.09.2017 в 10:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 844

Дети Одина (продолжение романа)


Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  
Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».



Екатерина Аденина

Дети Одина

роман

ПРОЛОГ

Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей

ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ЧАСТИ

Пролог

(1-8) смотрите тут.

 (9-19) смотрите тут.   

(20-26) смотрите тут.

 Глава 1

Часть 1 тут.

   Часть 2 тут.

Часть 3 тут.

 

Гуннарсхус и окрестности

 

     К югу от Брейдской Пустоши, ближе к другому берегу Хваммсфьорда, располагалась уютная и тёплая Солнечная Долина, покрытая пологими зелёными холмами - там был соседний хутор, Гуллехус, построенный стариком-норвежцем Торарином Викингом много раньше, чем Гуннар пришёл на Брейдафьорд. Там жили соседи: Торарин Викинг - сын Торольва, Торлейв сын Торарина с оставшимися в живых двоими детьми, Торстейном и Тордис. Тордис дочь Торлейва была недавно выдана замуж за другого соседа Торарина и Торлейва - Сигурда со Склона, обитателя хутора, стоявшего на склоне последнего холма Суннадаля - Солнечной Долины, если ехать дальше на Юг. Из-за плодородных земель Солнечной Долины, где хорошо родились злаки и съедобные овощи, у Гуннара и была распря с отпрысками Торарина: ведь земли у Троллиного Нагорья, где удалось поселиться Гуннару сыну Гисли с его семьёй, были каменисты и малоплодородны. Не уходя в викинг каждое лето, Гуннар никак не смог бы прокормить свою семью и себя скудными урожаями своих земель.

Гуннар

 

     Довольно близко от Гуннарсхуса, на лавовых полях, было много горячих источников с серной водой, в которых можно было мыться и купаться. А дальше было большое Купальное Озеро, в котором даже зимой вода не замерзала. В тех же краях, но довольно далеко от Гуннарсхуса, высилась Хельгафелль - Святая Гора, где каждую весну и осень собирался местный Брейдский Тинг. Поблизости стояли Капища Асов. Там служил Торгейр Годи Фрейра - большой друг Гуннара Грозы Кораблей. К северу от капищ Торгейра Годи Фрейра протекала река Льоса - Светлая Река. Это была стремительно быстрая стекающая с гор речка с ледяной белой водой. Она была такая бурная, что её нельзя было перейти вброд. За Льосой простиралась Сумеречная Пустошь - одни чёрные камни да каменистые бесплодные земли, местами поросшие мхом. Сумеречная Пустошь была огромна и совершенно безлюдна, никто совсем не жил на этом месте. Время от времени там видели хульдуфольк да разных неприкаянных призраков.

дом викинга

     С годами вокруг Гуннарсхуса образовался целый хутор, названный так же. Он был заселён людьми из хреппа Гуннара и викингами из Норвегии, дружинниками и бывшими дружинниками Гуннара Грозы Кораблей. Жили там и местные из Исландии, служившие в дружине. Также там жили кузнецы, корабельные мастера, различные работники и пленные-вольноотпущенники. Вольноотпущенники скоро отделили свои владения от земель Гуннара и зажили своим хутором, который люди прозвали Вестманнабаэр, Жилище Западных Людей, или Ирландский Хутор - большинство живших там были ирландцами.

 

* * *

     В Гуннарсхусе конунг зажил своим хозяйством и обзавёлся своей семьёй - продолжил род, когда-то весьма славный. Гуннхильд, его первое дитя, родилась здесь, а за нею - ещё семеро детей, из которых в живых осталось сейчас лишь двое: Гулльрёнд и Гудмунд. Гуннар был женат на Деллинге из Земли Англов, дочери Деорнхельма сына Деора. То был знатный и богатый род нортумбрийских англосаксов - до того, как норманны их разорили, Деорнхельма и его сыновей убили, а Деллинга, одна из первых красавиц тех краёв, стала женой викинга.

 

Род конунга Гуннара Грозы Кораблей

 

     Отец Гуннара, дед Гуннхильд и её братьев и сестёр - конунг большого норвежского фюлька Вик Гисли Длинный Нос, сын конунга Гуннара Копьё с Зазубриной. От Гисли Гуннар и его дети унаследовали длинный хищный орлиный нос - хотя такой нос был и у других предков Гуннара, ещё задолго до рождения самого Гисли Длинного Носа. Просто у Гисли нос был длиннее, чем у остальных, отсюда и прозвище. Гисли ещё был славен тем, что обладал великолепным драккаром, длинным, прочным и многовёсельным Алым Драконом - может, длина носа корабля Гисли, вошедшая в пословицу среди норвежских викингов, тоже была причиной такого прозвища. Гуннар Гисласон был рождён от брака Гисли Длинного Носа с Хельгой, дочерью конунга Хьёрварда Датского, сына конунга Хермода со Сканея. Гуннар был единственный сын Гисли и Хельги.

 

     Мать Гуннара, Хельга дочь Хьёрварда, приходилась родной тёткой самому Рагнару Лодброгу, сыну датского конунга Хравна, сына Хьёрварда Датчанина и внука Хермода со Сканея. Хермод, дед Хельги, был внуком Сигурда Змей в Глазу, сына величайшего конунга данов Рагнара Кожаные Штаны, того, о котором - все лучшие саги норманнов. Через Хермода и Сигурда Змей в Глазу Хельга состояла в родстве с великой Асой-дроттнинг, женой Гудрёда Великолепного и бабкой Харальда Прекрасноволосого Конунга.

 Харальд Прекрасноволосый

     Конунг Гуннар Копьё с Зазубриной, отец Гисли Длинного Носа, был неистовый берсерк, знавшийся с самим всемогущим Одином и рано избранный Повелителем Павших в Вальгаллу. Он был сыном славного миролюбивого конунга Гудмунда сына Хальвдана и колдуньи Гуннхильд дочери Готторма. Именно она воспитала его - берсерком, повелевавшим силами стихий и душами людей, не знавшим страха. Таким - как Сигурд Убийца Фафнира или даже как сам Один. Колдунья эта на равных разговаривала сама с Высоким Асом. Не люди, а сами боги, Один и Фрейя, обучили её колдовству. Гуннхильд ослепла после гибели своего сына и больше никогда не выходила из капища, где сожгла Гуннара, на свет. Ушла от семьи, ни с кем почти не разговаривала из людей - только с богами и альвами всё время общалась. Хотя она долго оставалась молодой и красивой и после того, как горе настигло её, замуж больше никогда не выходила и детей больше не родила. Остаток жизни посвятила она лишь служению асам и своему дару прорицания, открывшемуся в ней после смерти сына и внезапно наступившей слепоты. Слепая Гуннхильд пережила двадцатисемилетнего сына-воина на пятьдесят пять зим и лет, и умерла довольно недавно - когда её правнук Гуннар Гроза Кораблей, уже, будучи объявленным вне закона в Норвегии, полгода прожил на исландской земле. Весь век её - ровно сто зим и лет. Говорят, старая Гуннхильд умерла как раз тогда, когда в Исландии родилась Гуннхильд Гуннарсдоттир, и девочка носила в груди дух страшной слепой колдуньи, матери берсерка. Гуннхильд Гуннарсдоттир не очень-то этому и верила - мало знала о своей прапрабабке и пока не чуяла её нрава в себе. Думала: злые бонды-соседи такое сочиняют от праздной скуки, а сеет слухи Тордис дочь Торлейва, которой лучше было бы на себя посмотреть - вдруг из-под юбки хвост Хульдры покажется? Одно в старой Гуннхильд вызывало у юной тёзки огромное уважение - сто зим и лет, прожитых просто и честно, в верном служении богам. Никто не жил так долго на Землях Норманнов и, тем более, в Исландии - ни до, ни после. Наверное, в целом Мидгарде никто больше столько зим и лет не прожил - век человеческий краток, едва ли до шестидесяти зим дотянет, если выйдет, что умрёшь своей смертью. Говорят, старуха помнила самые древние заклинания, саги и песни, которые никто из исландцев уже не расскажет - а то, что стало сагами в устах исландских норманнов, для старой Гуннхильд было всего лишь обыденными событиями.

 Один

     Гисли Длинный Нос почти что не помнил отца - одну только бабку-колдунью, мать отца, которую считал безумной и всячески избегал. Родился Гисли, когда храброму Гуннару было двадцать пять зим от роду. А в двадцать семь Гуннар Копьё с Зазубриной уже пал в битве от копья самого Одина. Ведь простому смертному нельзя было убить такого берсерка. У Гуннара было огромное копьё почти в два человеческих роста, с толстым ясеневым древком и широким длинным наконечником. После того, как часть его откололась, навеки оставшись в рёбрах одного англосакса, Беорна сына Беорхтвальда, наконечник этот стал обладать огромной зазубриной, как ни странно, улучшившей боевые качества грозного и великолепного Арнараска - Орлиного Ясеня. Поэтому Гуннара стали звать Копьё с Зазубриной. Гисли безмерно гордился отцом - никто во всей Норвегии не мог похвастаться храбростью Гуннара Копьё с Зазубриной. Зато другим этот Гуннар внушал немалый ужас: сражался всегда без кольчуги и щита мечами сразу в двух руках, в неистовстве рычал, как разъярённый волк, а сила была у него чуть ли не больше, чем у медведя. Полёт и удар Арнараска, славного копья Гуннара, был верной смертью. Одним взглядом своим Гуннар Копьё с Зазубриной мог остановить целое войско. Как сверкнёт глазами ледяными - так сердце и остановится в груди у каждого из воинов врага, и люди, сминая друг друга в панике, начинают бежать, куда глаза глядят. Сильные могучие воины, не знавшие страха никогда, бывало, даже лишались чувств и падали, лишь посмотрев Гуннару в глаза. Гуннар Копьё с Зазубриной однажды убил человека - взглядом, даже копья не бросил и меча не поднял. Мужа того звали Гейр сын Гардара. Однажды в правый глаз Гуннара угодила стрела - и глаз пришлось вынуть вместе с наконечником, засевшим очень глубоко. Мать Гуннара сохранила этот глаз и хранила его в сосуде у идола Одина всю свою жизнь, даже после гибели Гуннара Копьё с Зазубриной. Гуннар не потерял силы своего взгляда и после того, как был лишён одного глаза. Люди говорили - одноглазый Гуннар взирал на своих недругов ещё страшнее. Взгляд стал зловещий, пронзительный и яростный, сеющий вражду среди людей - как у самого Одина-Бёльверка. Беспримерный ужас поражал в самое сердце тех, кто в бою видел этого конунга-берсерка. Золотые змеи волос - на чёрном стяге с воронами Одина, отливающими серебром в солнечном свете. А вороны на стяге - как живые! Сразу два меча в мощных руках - быстрыми яркими молниями сверкают мечи, даже лезвий не видно, или даже огненным колесом сияют - люди падают под их ударами, как срезанные колосья. Не успевают даже понять, что уже попали в Вальгаллу, будучи разрубленными надвое или натрое. Никакие щиты и кольчуги не спасали! Ни от молний мечей, режущих человеческие кости мягко и неслышно, как масло. Ни от сияния пронизывающего души беспощадного единственного глаза на смертельно бледном лице, разделённом длиннющим хищным орлиным носом на две половины: левую, с целым глазом невиданной мощи, и правую, с пугающе пустой глазницей. И когда у Гисли сына Гуннара Копьё с Зазубриной в свою очередь родился сын, Гисли назвал его Гуннаром в честь отца - так хотел, чтобы сын вместе с именем унаследовал всю доблесть Гуннара. Вот и носит отец Гуннхильд имя славного норвежского берсерка вот уже тридцать семь зим. Пережил-таки своего деда уже на восемь, нет, даже почти на целых девять, зим! Хотя сам отец Гуннхильд был тоже берсерк и носил не менее, а, может, и более грозное прозвище. Это про Гуннара Грозу Кораблей, внука Гуннара Копьё с Зазубриной, ходили среди брейдского народа слова: «Он ходит босой по острию меча», или: «Секира вечно идёт на волосок от его головы». Смерть всегда незримо шла за Гуннаром, по пятам или бок о бок, но никогда не попадала прямо. Один отмерил Гуннару сыну Гисли намного больше удачи и заставил норн выпрясть более длинную и крепкую нить Судьбы, чем у рано погибшего деда - пускай и не так много удачи, как у Харальда Прекрасноволосого Конунга.

 

     Гуннар Копьё с Зазубриной был сыном конунга Гудмунда из Ослофьорда, родного брата Гудрёда Великолепного, Отца Конунгов, и приходился двоюродным братом конунгу Олаву Гейрстадальву и самому Хальвдану Чёрному, отцу Харальда Прекрасноволосого Конунга. Благодаря Гуннару Копьё с Зазубриной Гисли, отец Гуннара Грозы Кораблей, приходился двоюродным племянником Хальвдана Чёрного и близким родичем Харальда Прекрасноволосого. И как родич Гисли претендовал на многие земли в Вестфольде, занятые Харальдом Прекрасноволосым. Из-за того и произошла у Гисли большая многолетняя распря с конунгом Харальдом, все последствия которой пали уже на голову юного Гуннара сына Гисли.

 снаряжение викинга

     Конунг Гудмунд, славный своим миролюбием и хорошими урожаями в своё правление, был сыном конунга Вестфольда Хальвдана Щедрого на Золото и Скупого на Еду. Гудмунд, в отличие от своего отца, был щедр и на еду, и на золото; в его правление не было ни одной крупной войны, а все распри он улаживал одним своим словом. Гудрёд Великолепный, сводный брат его, напротив, очень любил воевать, и был славен своими подвигами да победами на суше и на море. Гудмунд не был похож на своего старшего брата нравом, но всё равно заслужил добрую славу в народе. Каждый славен по-своему. Единственно, что все были удивлены, когда он взял в жёны Гуннхильд, дочь неуёмного колдуна и подстрекателя, Готторма, сына Хроальда - большого берсерка, славного своей медвежьей силой. Берсерк Хроальд считал своим отцом самого Одина, и Готторм сын Хроальда гордился, что Всеотец приходился ему дедом. Возможно, это и правда было так. Готторм обладал огромной колдовской силой: мог неожиданно исчезать и появляться, странствовал по мирам, недоступным смертному человеку, хорошо знал руны и был отличным врачевателем. Готторм сеял войны между фюльками и разными странами, а потом примирял их по одной своей прихоти, не будучи конунгом. Говорят, его сила долго способствовала процветанию Гудмунда и Гудрёда, детей Хальвдана Вестфольдского. Когда старому Готторму настала пора умирать, он просто ушёл в капище Одина и исчез бесследно - тело Готторма нигде не было обнаружено. Говорят, сам Один, дед его, забрал Готторма в Асгард на Гимле, где теперь ведун Готторм вечно наслаждается беседами с Ним. Матерью Гуннхильд была неизвестно кто, и люди говаривали, что ею была женщина-альв, нечеловек. Но, вернее всего - матерью Гуннхильд была просто какая-то черноволосая маленькая финка из диких колдовских племён лесов Халогаланда. В кого-то ведь уродилась Гуннхильд черноволосой и даже немного узкоглазой, с косиной во взоре - явно не в отца... Сама Гуннхильд была женщина трудного нрава, но весьма искусная в колдовстве. Женитьба на Гуннхильд и жизнь с нею, впрочем, никак не сказались на добром нраве конунга Гудмунда Славного, а помощь Готторма, отца её, весьма пригодилась во владении одалем и в управлении всем фюльком.

 

     Хальвдан Щедрый на Золото и Скупой на Еду, отец Гудрёда Великолепного, конунга Вестфольда, и Гудмунда Славного, конунга Вингульмёрка на Ослофьорде, был сыном конунга Эйстейна, сына Хальвдана Белая Кость, брата Ингьяльда, конунга Вермаланда. Хальвдан Белая Кость был сыном Олава Лесоруба, сына Ингьяльда Коварного, конунга Западного Гаутланда и большей части Швеции. Ингьяльд Коварный приходился родичем Ивару Широкие Объятья, великому конунгу Земель Норманнов. Таким образом, род Гуннара Грозы Кораблей через Гудмунда Славного, пусть и сводного, но брата, Гудрёда, восходил к самим Инглингам и терялся в глубине веков. А род Инглингов восходил к Ингви-Фрейру и к самому Одину, Конунгу Конунгов и Всеотцу.

 

* * *

     Гуннар Гроза Кораблей, зная такую историю своего рода, мог гордиться даже родством с Одином, который намного выше, чем какой-то там Харальд Косматый, назвавший себя Прекрасноволосым Конунгом. Это давало Гуннару право не только не подчиняться Харальду-конунгу, но и бороться с ним напрямую, оспорить его власть. Конечно, оспорить власть Харальда Прекрасноволосого не удалось Гуннару Гисласону - но родство с Одином осталось в силе, уж этого-то не отнять у Гуннара-конунга. И Один заново дал Гуннару великую храбрость, дар скальда и славу побед - даже в Исландии, избрал его для великих дел.

 

* * *

     Гуннхильд дочь Гуннара вполне могла гордиться тем же - ведь она дочь своего отца, родство с Одином касается и её. Это так славно и здорово. Настанет время, верила Гуннхильд - сам великий Один с другими богами вырвут её из удушливости скучной брейдской жизни. И через неё, может быть, вернётся великая слава предков в род Гуннара Грозы Кораблей, поставленного когда-то вне закона одним вестфольдским конунгом, захватившим соседние земли и поэтому нагло объявившим себя конунгом всей Норвегии. Она помнит историю своего рода лучше всего во всей своей семье - предки оживут в ней, взрастят в её сердце новую великую удачу. Вот о чём всегда думалось Гуннхильд, когда она рассказывала другим или вспоминала про себя сагу о своём роде.

 Викинги

     Воды Брейдафьорда шептали ей то же самое и обещали вынести к Большой Земле, где суждена Гуннхильд дочери Гуннара большая слава. Не только сны и праздные мечты приходили на ум тонкой девушке у фьорда - а овладевала её духом часто жажда ДЕЛА и ВЕЛИЧИЯ, словно она была мужем-викингом, сыном конунга Гуннара Грозы Кораблей. НАСТОЛЬКО дочерью своего отца была Гуннхильд.

 

Ворон

 

     Тишину, осенённую мыслями Гуннхильд Гуннарсдоттир и воспоминаниями о давних счастливых временах, нарушил голос ворона, пролетевшего над самым её плечом и севшего на валун рядом с ней.

-Крумми-крумми-крумми! - Гуннхильд подозвала его.

     Голос был негромкий, но эхо далеко разнесло его по горам и донесло до противоположного берега маленького фьорда, остро вдававшегося в широкий морской простор. Там, далеко, за этим фьордом и большой песчаной Косой, переливались сине-зелёным глубокие воды Брейдафьорда, или - Широкого Фьорда, открывавшие дорогу в бескрайнее Великое Море, за которым далеко-далеко были полные чудес и событий Иные Земли. Голос, частично утонувший в этом водном просторе, отразился от противоположного берега Хваммсфьорда и разнёсся дальше, по хейди, плоскогорьям и полям в Низинных Долинах, а затем - вернулся к Гуннхильд и ворону.

 

     Ворон повернул свой иссиня-чёрный клюв и мудрый ясный глаз к ней. Он хорошо знал этот обычный призыв. Гуннхильд любила подзывать воронов, пролетавших слишком близко от неё - как и большинство людей с окрестных хуторов, вот уже почти полвека после заселения этих земель. Ворон настолько свыкся с людьми, что проявлял к ним особенное любопытство и даже дружелюбие. Он позволял иногда себе взять мясо прямо из человечьих рук. Про этого ворона Гуннхильд знала, что он постоянно прилетал на любой её призыв, вечно один и тот же, распушал свои блестящие чёрные перья и близко-близко подходил к ней, заглядывая сквозь глаза в самую сердцевину её существа - такой у него был глубокий взор. Ворон был почти ручной и очень умный. В детстве Гуннхильд казалось, что это Хугин или Мунин, ворон из постоянной свиты самого Всеотца, и разговаривала с ним, расспрашивая об Одине, сидящем на Хлидскьяльве и взирающем на людей со своей небесной высоты. Потом, поняв, что ворон не был ни Хугином, ни Мунином, Гуннхильд стала звать его просто - Крумми, просто Ворон, как всех здешних воронов, и он отзывался на это имя с большой охотой.

 ворон

     Когда ворон, важно пройдясь по камню, подлетел к Гуннхильд и сел ей на руку, полностью доверяя, Гуннхильд дала ему прямо в клюв специально припасённые кусочки сырого мяса - любимые лакомства этого Крумми. Ворон поел и довольно закрункал, прохаживаясь по плечу Гуннхильд. Она опять пожалела о том, что застала этого ворона весьма зрелым: если бы он был птенцом, то научился бы говорить. Гуннхильд от отца и Хельги Синеокой знала, что такое бывает. Было бы здорово поговорить с Крумми на равных - а не внимать в безмолвном восхищении таинственному языку воронов, не совсем понимая. Гуннхильд погладила ворона ладонью. Мягкий-мягкий, большой, гладкие пёрышки. Тепло идёт от этого прекрасного существа. Вещий и долговечный - Гуннхильд помнит его почти что с самого рождения, а он тогда уже не был птенцом. Крумми будет жить ещё лет сто и после её смерти. Дружеское его отношение Гуннхильд принимала с почтением, как дар Одина, милость Всеотца к ней - одной из многих малых и достаточно немощных созданий Срединного Мира. Она верила - Крумми её покровитель в Высшем Мире, посредник между её мыслью и самим мудрым Одином.

 

     Ворон потёрся клювом о гладящую ладонь, изображая радость. Гуннхильд прислонилась к нему своим лицом, вдыхая тепло и мощь вороновых перьев. Даже это он позволял ей, её верный друг и собеседник одиноких прогулок у фьорда во времена смятения и печали, когда никто ни руки не подаст, ни слова утешения не скажет.

 

     Пообщавшись с Гуннхильд и поиграв с её цветными бусами - ворон, наконец, слетел на тёмно-синий песок и небольшие скалы вблизи. Он ещё долго шёл рядом с Гуннхильд по камням и скалам, разделяя с ней её отрешённость - а потом улетел высоко в просторные небеса, увидев своих. Когда он вспорхнул в необъятную высь, Гуннхильд сказала ему: «Вещая птица! Передай привет своим собратьям! И долети до Хлидскьяльва за небом - передай, вместе со своими, слова почтения Ему, всемогущему Одину!» И ворон, с её молитвой на своих крыльях, исчез вместе с двумя своими собратьями в небесном тумане - как и многие другие крылатые тени вещих птиц. Гуннхильд долго провожала его взглядом, пока совсем не потеряла из виду.

 

Гуннар Гроза Кораблей

 

-Кормишь воронов? - из-за правого плеча послышался удивительно родной голос.

 

     Ловко прыгая по камням, к ней почти подбежал рослый широкоплечий мужчина с роскошной гривой длинных, слегка вьющихся, светлых, почти цвета золотистой пшеницы, волос - делавших честь любому викингу и даже конунгу викингов. На вид этому мужу было лет тридцать, но он издалека казался гораздо моложе - если судить по быстрым ловким движениям и летящей походке, равнявшей его с подростками. По своим повадкам это был хищный стремительный волк и большой дикий кот в одном лице. Его глубокий, властный и очень приятный голос далеко раздавался среди здешних скал и камней.

 

* * *

     Гуннхильд услышала этот голос ещё издали - и вдруг вернулась из путешествия по своей памяти. Это был самый первый, кого помнило и до самозабвения любило её сердце - Отец. Гуннар по прозвищу Гроза Кораблей, тридцати семи уже зим от роду. Моложавость его была обманчива - это был опытный воин, побывавший во многих боях на море и на суше в разных странах. Если сложить количество битв, в которых он побывал, то получится дважды возраст Гуннара. То был искусный, умный, при этом до крайности дерзкий и почти непобедимый предводитель своей дружины, горделиво именовавший себя конунгом. Уже при его жизни весь народ Брейдафьорда и окрестностей рассказывал о Гуннаре разные интересные саги. Слава о нём доходила и до храброго и умелого народа Боргарфьорда, и даже - до самого Рейкьявика, Залива Дымов, рядом с которым весь исландский народ собирался на огромном поле на Альтинг. Одно имя Гуннара Грозы Кораблей наводило на всех здешних людей страх и ужас, граничащие с уважением и почтением. Гуннара шёпотом называли - берсерком и одержимым. Сказители саг, говоря о Гуннаре, соревновались между собою - кто назовёт большее число людей, убитых Гуннаром Грозой Кораблей собственноручно - и никак не могли прийти к согласию в этом вопросе. Воины за чашами доброй браги хвастали, что Гуннар Гроза Кораблей одной левой может разрубить врага в полном вооружении напополам, одним-единственным ударом меча. А уж голым кулаком Гуннар так способен врезать в челюсть - сломается не только челюсть, но и шея, на которой эта челюсть держалась! Здесь было, чего побаиваться, даже бывалым закалённым воинам - а не воины стремились, если что, не иметь с Гуннаром Грозой Кораблей лишних дел и разговоров, а на пути заранее обойти Гуннара стороной, дабы не нарваться на его меч, топор или на столь же сокрушающий живую плоть кулак. Но Гуннхильд отец родной не пугал ни капли - если, правда, она слишком глубоко да пристально в самые его глаза не заглядывала. Да, даже если и так - тоже ничего особо страшного... Дух Гуннара был родствен её духу, это чувствовалось даже на большом расстоянии, и тяготы этого духа были Гуннхильд всё-таки вполне понятны. Всё более и более понятны - чем взрослее становилась она. Гуннар был, при всех его внутренних трудностях и ощутимом тяжёлом душевном разладе - самый внимательный, мудрый и добрый отец, которого можно было пожелать, чуткий ко всем её детским тревогам, дороживший и гордившийся всеми своими детьми. Кого бы он ни убил в викингском походе, кого бы ни зарезал - её он даже пальцем не тронул, ни разу не ударил. Гудмунда, сына своего, бил порою - за то, говорил Гуннар, что он сын и нуждается в суровом мужском воспитании, если ведёт себя, как девчонка или как баба всё время, если он такой мерзкий трус. Жену - мать Гуннхильд Гуннарсдоттир и всех их, детей Гуннара - бил в гневе не раз. Гулльрёнд, сестрице младшей, давал иногда подзатыльника увесистого - за то, что глупая, как курица, да ленивая, тупая и самодовольная, как корова, с такими же круглыми глазами с поволокой, да ещё при этом жутко болтливая. Давал Гулльрёнд подзатыльника, так, слегка, вполсилы - чтобы только замолкла; Гулльрёнд же потом много дней жаловалась, как у неё шея болит, и всем синяк большой показывала с плачем. Правда, Гуннхильд не сочувствовала своей сестре, а была вполне согласна с рукоприкладством отца. Гуннхильд сама колотила Гулльрёнд за её лень да глупость не раз... А вот самой Гуннхильд - отец ни разу даже грубого слова не сказал, не то, чтобы хоть как-то попытался ударить... Одну лишь ласку видела Гуннхильд - от этого сурового, мрачного и грозного существа, исполненного огромной силы, вселяющего страх во многих.

 

* * *

     Гуннхильд обернулась, когда Гуннар подошёл к ней.

 

-Да! Кормлю воронов... - немного с лукавинкой ответила она. - Как храбрые викинги в битвах. Как ты на своих кораблях! - и только после сказала ему слова приветствия.

 Викинги

      Она могла позволить себе такую вольность в общении с доблестным уважаемым конунгом, более чем вдвое старшим. Гуннар не насаждал в своей семье дурацких предрассудков, идущих издревле, и даже поощрял любые вольности детей. Только тогда, по его мнению, из детей могли вырасти настоящие люди. Не любил он лишь притворства, лжи, воровства и трусости. Последнее - было наихудшим, за что он мог сурово наказать.

-Вот и отлично! - Гуннар звонко, почти по-мальчишески рассмеялся. - Только сейчас, вижу, наш Крумми улетел далеко, прямо к самому Всеотцу! Здорово он ел из твоих ладоней, валькирия! - он часто так называл свою дочь, сам не зная, почему. Верил, видно, что из самого старшего ребёнка вырастет нечто особенное.

     Гуннар обнял свою девочку, как всегда любил делать, глядя высоко в небо - не появится ли ворон, её покровитель и любимец, Крумми. Гуннару тоже хотелось увидеть это существо, вселившее в него огромное почтение перед многолетней мудростью ещё задолго до рождения Гуннхильд - в те трудные времена, когда он прибыл сюда издалека и начал обживать дикие непокорные земли у самого Брейдафьорда. Острый глаз Гуннара увидел в высоте, далеко над горами, парящую сине-чёрную тень ворона. Может, это был Крумми, может, и кто другой из его рода - но Гуннар несказанно обрадовался. Всегда немного завидовал воронам - они умеют летать. Могут воспарить в сияющее поднебесье от всех земных трудностей - а ему, Гуннару сыну Гисли, не дано.

-Как порыбачил? - спросила Гуннхильд у отца, наконец, вспомнив, почему он мог её видеть на берегу и почему, собственно, пришёл к ней.

     Ведь Гуннар - не из тех, кто любит подолгу прохаживаться по морскому берегу, предаваясь воспоминаниям, тоске о былом и мечтам о грядущем. Что бы ни твердил по поводу его задумчивости да печали старый воин, Торарин Викинг - всё ж Гуннар сын Гисли был не столь подвержен задумчивости, мечтам и печали, как она, его дочь Гуннхильд. Гуннхильд казалось всё время - отец гораздо более деятельный человек, чем она, он предпочитает не мечтать, а дерзать, действовать. Это понятно - он муж, воин, человек действия. Так и должно быть. А вот ей, глядя на пример отца - стоит отучаться от дурацкой задумчивости, тоски и прочих чисто бабских соплей. Не место в бою - мечтам и мыслям, чувствам и соплям. Вот Гудмунд, самый младший сын Гуннара - вовсе не боец, так пусть на одну его долю во всей семье и достаются чувства, сопли, думы, мечты и печали. Пусть он таким растёт - хуже девчонки, коли нравится быть ему таким. А Гуннхильд - резко это не нравилось ни в себе, ни в других людях, окружающих её. В Гуннаре нету такого - вот он и есть потому её самый главный пример в жизни. Его стихия - бой на море, на досках драккара, и Гуннхильд Гуннарсдоттир без остатка проникается этой его стихией, где всякие слова и мысли напрасны, совершенно не нужны.

 викинги на драккаре

     С некоторых пор взрослеющая Гуннхильд стала воспитывать сама себя - по образу и подобию своего отца, перестав считаться с тем, что она дева, будущая жена. Гуннхильд очень нужны были свойства нрава отца, Гуннара сына Гисли - понадобятся в жизни обязательно, считала она. «Где ж это тебе понадобятся дерзость, буйство да жестокость сурового конунга Гуннара Грозы Кораблей?» - ехидно подначила Гуннхильд-девушку Деллинга как-то раз. Гуннхильд ничего не ответила тогда - только хитро улыбнулась одними губами. Гуннхильд всё ж верила, что придётся оказаться ей в бою однажды - да не просто верила, а стремилась к тому всею душою, молила богов всевышних о ТАКОЙ милости. Третий год - молила...

     Гуннар бодро потряс большой связкой жирных сельдей:

 

-Ничего, сыты будем долго! Смотри, увесистые! Вместе с Торгейром поймал - у того ещё половина осталась!

 

-Ух ты! Жирнющие! Наверно, вкусные страшенно! - Гуннхильд понравились пойманные селёдки.

     Часто она рыбачила вместе с отцом и любила это дело. Но сегодня - Гуннар поплыл на рыбалку вместе со своим соседом, Торгейром Годи Фрейра, так как ей нездоровилось, и на душе у неё было муторно.

девушки ловят рыбу

-Сейчас, видно, пора попробовать! - Гуннар облизнулся, как их ленивый кот Мйолки, охочий до свежей рыбки. - Только не всех. Большую часть вы с Деллингой и Гулльрёнд на зиму приготовите, солить их будем в бочках! Вот на Йоль откроем - и будет пир среди зимы! Они тогда вкуснее всего.

     Гуннхильд одобрительно посмотрела на отца и ещё раз - на связку прекрасных блестящих сельдей: некоторые из них ещё шевелились, настолько свежий был улов.

-Я приду потом! Только вот на море ещё посмотрю, подумаю, погадаю... - задумчиво протянула она.

-Ой, да хватит гадать и хандрить! Жрать пора всем, а мне в первую очередь - голодный, прям как йотун! И Торгейр ещё в гости придёт, пиво будет, беседы, песни, саги, то, что ты так любишь! - хохоча, ответил ей Гуннар.

 

     Он всегда с трудом понимал в дочери странную, на его взгляд, задумчивость и её всеобъемлющее желание найти мудрые ответы на все вопросы, докопаться до истины, даже если это невозможно. Только совсем недавно он стал гораздо лучше понимать её и принял такие черты её нрава, увидев сходство с Хельгой, своей матерью. Гуннар сердцем угадал в Гуннхильд глубокий и могущественный ум. Но всё же так и не мог до конца осознать, что его родной дочери нравятся мечты и думы у моря больше, чем хорошая жратва и выпивка после долгого трудового дня конца лета.

-Ну, раз Торгейр придёт и будут мудрые речи и саги, то обязательно приду! Замучу вас с Торгейром так, что потом будете три дня свои головы ломать! Неспроста ведь я - Острый Язык! - звонко рассмеялась Гуннхильд, немного уязвив своего отца.

 в доме

     Острым Языком прозвал её за глаза Торгейр Годи, то и дело изумляясь, как в такой маленькой девчонке уживаются разум старой Хельги Синеокой и храбрая резкость речей самого Гуннара Грозы Кораблей. Он не раз советовал Гуннару обратить на старшую самое пристальное внимание - из неё, по мнению Торгейра, наиболее вероятно мог выйти выдающийся человек. Сама Гуннхильд тоже обожала беседовать с Торгейром, умнейшим мужем в округе, а больше всего - с его тёткой, великой колдуньей всего огромного Запада Исландии, прорицательницей Гроа, от которой набиралась премудростей, значительно превосходивших запас знаний вот уже почти две зимы как покойной Хельги Хьёрвардардоттир.

 

-Приходи поскорей, а то мы все селёдки сожрём и пиво выпьем - до самого дна бочки! Тебе не останется! - шутя, пригрозил ей отец.

     - Ничего! Море щедрое, доброе сейчас, селёдки - тьма-тьмущая в глубине, ещё поймаю, не белоручка, вышивающая шелками! А пива - бочек сорок в погребе у нас! Мне всегда хватит!

-Это верно - море доброе, ласковое, ни одного шторма! Понятно, почему ты смотришь на него с такой тоской... На драккаре было бы плыть сейчас - самое удовольствие, только пока не могу, - и Гуннар немного задумался.

     Сквозь загар и румянец от ветра призрачно проглянула почти мертвенная бледность лица - и стало явственно видно, что Гуннар был слишком худ для своего телосложения.

     Дочь спохватилась, заметив всё это, и участливо спросила:

-Тяжело было лодку ставить на берег и привязывать? Я бы помогла, если б ты сказал мне.

 

-Ничего, мы с Торгейром справились. Лодка была совсем не тяжёлая. И ни я, ни Торгейр, не являемся слабыми, - и Гуннар улыбнулся, скрывая за улыбкой какую-то свою затаённую немощь.

Со стороны можно подумать было, что бледность вызвана обычной нехваткой солнечного света на этой земле. И Гуннхильд больше ничего не спросила.

одал

-Я приду, - просто сказала она, пожала руку отца, как равная ему, и пошла дальше бродить по взморью, ступая ногами прямо в холодную воду волн прибоя.

     Отец с тяжёлой связкой сельдей пошёл по дороге прямо к дому, что был виден издалека и стоял довольно близко от воды - но так, что прилив всё же не заливал его. Гуннар построил его здесь потому, что ни мига не мог жить без моря - так чувствовал родство со стихией и её всемогущими богами, покровителями мореплавания. Если бы не прочность и богатое убранство внутри, то Гуннарсхус, любимый Гуннхильд Дом Гуннара, снаружи можно было издали принять за один из корабельных сараев.

     Когда отец пришёл домой, Гуннхильд села на большой серый валун, ещё хранящий следы тепла от закатившегося за синие горы Солнца, и опять погрузилась в свои нелёгкие, как ей казалось в свои пятнадцать прожитых зим и лет, думы.

 


Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: