ГлавнаяСтатьиДети Одина (продолжение романа)
Читальный зал:
Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей
Опубликовано 20.08.2017 в 11:15, статья, раздел Искусство, рубрика Читальный зал
автор: Екатерина Аденина
Показов: 981

Дети Одина (продолжение романа)

Аденина Екатерина Викторовна. Родилась в 1979 г. В 2001 году окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова.  Обучалась в аспирантуре филологического факультета. Подробно занималась историей эпохи викингов и древнеисладским языком. Читала  подлинные документы той эпохи. Роман написан на основе изучения подлинных документов и данных археологических исследований. Екатерина имеет опыт исторических реконструкций и знает жизнь эпохи изнутри.  
Интервью с писательницей можно прочитать тут.
Журнал «Область Культуры» представляет роман Екатерины Адениной «Дети Одина».

 

 

Екатерина Аденина

Дети Одина

роман

 

ПРОЛОГ

 

Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей

 

Пролог (1-8) смотрите тут.

Пролог (9-19) смотрите тут.   

Пролог (20-26) смотрите тут.

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 1

Гуннхильд, дочь Гуннара Грозы Кораблей

 

Гуннхильд и её род

 

     Родилась Гуннхильд здесь, в Исландии, в Гуннарсхусе на Брейдафьорде - почти что шестнадцать зим назад, на Праздник Эйнхериев, то есть в первые дни зимнего полугодия, почти в середине Месяца Забоя Скота. Гуннхильд по отцу - дочь Гуннара.

 

     Отец её - храбрый предводитель брейдских викингов, Гуннар Гроза Кораблей, сын Гисли-конунга по своему отцу, деду Гуннхильд. Вряд ли есть равные Гуннару Гисласону на этой земле, в этом Мидгарде - по мужеству, храбрости, стойкости и силе духа. Вряд ли кто правит кораблём боевым лучше, чем он - вряд ли кто в Мире Срединном и сражается на всех видах оружия лучше него, такого грозного предводителя воинов, истинного вождя, сына Одина. Тем более - Гуннар Гроза Кораблей ещё и муж рода весьма древнего да славного. Это хорошо - Гуннар славен своими предками на этой земле, не только сам по себе в битвах прославился. Люди ценят тех - кто рода доброго и древнего, кто помнит всю долгую череду своих пращуров, вплоть до Одина-Всеотца. Значит - и потомки такого человека будут добрыми да славными, помнящими свой род, и род никогда не переведётся в Мире Людей. Исландцы ведь такие - ценят род, родовую память и все родовые предания.

 скандинавская девушка за работой

     Гуннхильд Гуннарсдоттир, как и все, рождённые в Исландии, хорошо помнит историю своего рода. Любит с гордостью рассказывать её разным людям долгими осенними и зимними вечерами, когда делать совсем уж нечего и над сердцами всех людей всецело властвует скука. Историю эту Гуннхильд много раз слышала от своего отца да от старой бабушки, матери отца. Было, что рассказать - было, что послушать юной Гуннхильд и что потом пересказать другим людям Брейдафьорда. Много было славы в этой истории, в этих сагах о Гуннаре сыне Гисли, отце Гуннхильд, да обо всём его роде - много интересных, великих, событий, но и много боли да горя, много битв, крови и смертей.

 

* * *

     Род Гуннара Гисласона был очень знатен и уходил корнями в седую древность Земель Норманнов. Гуннар сын Гисли мог легко похвастать и родством с самим великим конунгом всей Норвегии Харальдом Прекрасноволосым и отцом его, конунгом Хальвданом Чёрным. Другая ветвь рода Гуннара - была связана с датским конунгом Рагнаром Лодброгом и прадедом его, самым большим конунгом викингов Рагнаром Кожаные Штаны. Через своего отца - Гуннхильд тоже была связана родственными узами с такими великими мужами и сопричастна в какой-то мере тому, о чём говорили все древние саги.

 

     Гуннхильд Гуннарсдоттир гордо носила свою голову, помня о своих великих предках каждый миг, что бы ни делала. Ведь так важно в этом человеческом мире - быть славным предками, помнить о своём роде. Помнишь о роде - тогда тебя и удача ждёт всегда. Удача - сразу всего рода, всех-всех предков могучих и древних...

 

* * *

     Ярче всего Гуннхильд помнила, конечно же, саги о событиях весьма недавних - недалёких по времени от её рождения. Например - рассказы о том, почему же конунг Гуннар Гроза Кораблей, сын большого конунга Ослофьорда Гисли Длинного Носа, да внук великих вестфольдских конунгов и родич Харальда Прекрасноволосого Конунга, попал в этот далёкий от битв, большой власти и славы, почти что безлюдный, угол Мидгарда, в Исландию. Рассказы эти были весьма свежие - тем более, что совсем лишь недавно умерла Хельга Синеокая, мать Гуннара, живая свидетельница всех этих дел, другие же участники и свидетели были вообще живы и вполне здоровы, да ещё совсем молоды. От них от всех собирала Гуннхильд эти саги - по мельчайшим крупицам, как могла, и воссоздавала потом события полностью в своём уме. В основном, конечно, истории эти проникали в разум Гуннхильд - от её бабушки Хельги. Иногда - и от дружинников Гуннара Грозы Кораблей, и от окрестных бондов, и от самого близкого друга Гуннара, Торгейра Годи Фрейра, сына Асмунда. Когда бабушка умерла - всё больше другие люди рассказывали ей о делах Гуннара сына Гисли в Норвегии. Это её сильно увлекало - и порою занимало весь её разум, даже проникало во сны.

 в доме

     Гуннхильд об этом вполне мог многое рассказать сам отец, конунг Гуннар Гроза Кораблей - главный участник и один из первых виновников того, что происходило в Норвегии зим пятнадцать-двадцать тому назад и что привело его в конце концов сюда, в Исландию, прочь от родной земли, прочь от людей, и товарищей, и противников. Гуннар сын Гисли иногда говорил дочери о тех норвежских событиях - но очень неохотно, с выражением какой-то тёмной безысходной печали на лице. Из него надо было это просто выдавливать - прямо как кровь, упрямо не желающую литься наружу из раны во время какого-нибудь обряда, как это иногда бывало. Или вытягивать клещами - так, как, например, однажды бабушка её, Хельга Синеокая, зим пять назад полночи вытягивала клещами стрелу с зазубренным наконечником из груди Тормода Умелого, верного воина Гуннара Грозы Кораблей, после одного из викингских походов Гуннара. Да и из самого Гуннара, прямо почти что из его сердца, мать три зимы назад так же долго вырезала, а потом - вытягивала наконечник вражеского копья...

 

Боль

 

     Гуннхильд такое хорошо помнит - у неё сразу же пот холодный проступает на лбу да в озноб её бросает. Ведь она тогда подавала Хельге эти самые клещи, которые у неё самой в сознании связаны лишь с противным удалением больных зубов, другие необходимые вещи - да помогала перевязывать раны, преодолевая дурноту и страх. Она тогда явно страдала куда больше - чем сами распластанные на ложе, бледные и истомлённые болью жертвы мучительных перевязок ран, которых она всё пыталась напоить хмельными напитками или обезболивающими настоями, но безуспешно, да старалась держать за руки, чтобы подбодрить и утешить хоть как-то. Мучение, видно - было то ещё. Гуннхильд это было трудно вообразить и прочувствовать в себе - боевых ран она ещё никогда не получала - но от одного лишь вида измученных раненых да их глубоких кровоточащих ран ей было просто жутко, комок тяжёлый к горлу подходил.

 

     Раненые, правда, были вовсе не из тех, кто умеет плакать, стонать да жаловаться - это были мужи суровые и воинственные, испытавшие многие раны на себе, привыкшие к боли, умеющие сносить её спокойно, без воплей. Раненые ни разу не терзали слух целителей, перевязывавших их, своими стонами. Но Гуннхильд - была всего лишь девчонка, девушка, будущая жена. Она страдала больше раненых - ибо жалела их. Выражала через себя - их невыраженную и невысказанную сильную боль, просто-таки давящую на существо, на дух самый.

 раненые викинги

     Удел её женский - жалеть да страдать. То было - единственной, и поэтому очень сильной, мощно проявленной, женственной чертой в её нраве. В остальном - она была похожа на отца-викинга, и даже чрезмерно интересовалась его викингскими походами да всеми воинскими делами. Папина дочка - говорили все люди о ней, не сговариваясь между собой, отмечая её неженское хладнокровие в час опасности и беды... Но всё равно, несмотря на всю её видимую воинственность и твёрдость духа, доставшиеся ей в наследство от отца, раненых да больных, тех, кого надо было самоотверженно выхаживать - было ей жалко несказанно, до самой боли сердца. Как - и всем девушкам, сочувствующим да утешающим, исцеляющим своим словом, своим состраданием. Естественно, что она, девушка - жалела даже ТАКИХ могучих мужей, огрубевших в походах и телом, и духом. Пыталась облегчить страдание, утолить боль - пускай эти люди на боль свою и вовсе не жалуются, и смеются над теми, кто проявляет к ним жалость. Не жалуются - но в глазах раненых тогда, в те времена, Гуннхильд всё равно видела БОЛЬ, боль жуткую и безобразную, как бы ни пытались её скрыть, даже спрятать за оскалом смеха.

 

     Гуннхильд обладала бесценным даром - как то люди другие о ней говорят, мудрые люди, бабушка покойная, например, или прорицательница вещая, Гроа дочь Асбьёрна, или Торгейр Годи, племянник прорицательницы, сын Законоговорителя Асмунда Мудрого - проникать при одном лишь пристальном взгляде в глаза человеческие в самые тайники его души, в самую глубину его мыслей, даже тех, что сам от себя человек прячет. От Гуннхильд было бесполезно долго скрывать боль или страх - она всё видела насквозь. Даже в сердцах викингов тогда - читала она и боль, и страх, чувства, в которых стыдно любому воину признаваться. И тем хуже были боль и страх - что они были невыраженные, безмолвные...

 

     Хуже всего - боль безмолвная, сокрытая, ибо она самая тяжкая и страшная. Легче тем людям - кто умеет жаловаться на боль, умеет рыдать и вопить, и не стыдится этого. Тем, кто не умеет - много, много хуже. Отец и его лучшие воины - явно не умели плакать и жаловаться. Они считали такое малодушием и подавляли в себе своей волей так жёстко, как могли - до того доподавлялись, казалось Гуннхильд, что вовсе разучились проявлять вовне даже самые мощные и разрушительные чувства. Разучились даже кричать, когда боль заходит за все мыслимые и немыслимые пределы. Что-то замкнуло душу наглухо - и не вырваться больше наружу из тёмного и тесного плена боли. Гуннхильд это вполне понимала - сама ВОВСЕ НЕ УМЕЛА плакать и жаловаться. Пускай - и комы тяжёлые к горлу подходили, и боль сердце щемила да голову сжимала в смертельных тисках... И вся боль - казалась лишь много хуже и больше. Не только своя боль - но и чужая, что на самом деле намного хуже, чем своя, ибо душу всю в плен забирает и жутко так видеть её всю со стороны, эту чужую боль. О своей боли можно забыть и не видеть её - о чужой забыть нельзя. Ибо - вот она, здесь, прямо перед глазами. Пусть и молчаливая - а кричит громко, из всего существа другого человека, из всего его духа, из глубины его глаз, и человек совсем-совсем рядом... Больно жутко - а заплакать НЕЛЬЗЯ, просто НЕ МОЖЕШЬ, и всё тут. От того - что тяжёлый болящий ком в горле так и не может прорваться воем и воплем, вытечь наружу влагою слёз. Как не может и быть выражен - в нужных словах жалобы...

 скандинавская девушка

     И в случае с Тормодом Умелым, и в случае с Гуннаром сыном Гисли - Гуннхильд слишком явственно читала в лицах раненых боль, и места себе не находила просто. И то, что от этой боли вовсе не стонали - казалось девушке только наихудшим из всего возможного, мучение было намного больше и страшнее. И всё это - было ТАК ДОЛГО! Однако, тогда - надо было сделать эту мучительную вещь, вытянуть клещами железо. Иначе - раненые умерли бы от воспаления в своих опасных глубоких ранах. Хельга, бабушка её, была отличная врачевательница - у которой Гуннхильд Гуннарсдоттир, слава асам, успела многому научиться в трудном деле врачевания - после того оба раненых остались живы и выздоровели, да снова окунулись в стихию войны, хотя при перевязке и пришлось им промучиться довольно долго.

 

     С тех самых пор вытягивание чего-то клещами - у Гуннхильд Гуннарсдоттир связано только с тем, как трудно вытянуть из груди, из самых рёбер, тонкие острые окровавленные железки... наконечники копий и стрел; как это долго, да как это жутко больно и мучительно. Ведь по лицам Тормода Умелого и отца просто слёзы, как ни крепились раненые, всё-таки тогда катились градом сами собой - хотя эти доблестные викинги ни разу и не застонали во время эдакой жути. Гуннхильд, девчонка - наверное, вопила бы и рыдала в голос, случись вдруг с нею такое, если даже видеть это жутко боялась. А ещё - дочь конунга викингов, которую зовут "папиной дочкой" и считают твёрдой, хладнокровной, выносливой и бесстрашной! Мечтала - в битве быть! Дурочка недоделанная... Это такая боль, наверное - от которой трудно не закричать, не застонать да не заплакать... даже суровым воителям. Грубым на вид мужам, как отец и как Тормод сын Торбранда, Умелый - давно уж привыкшим к боли ран. К полному подавлению - боли и всех страхов в себе. Великим мужам-воинам - смеющимся и над своей болью, и над проявляемой к ним женской жалостью, и даже над самою смертью... Вот у них - есть МУЖЕСТВО в груди, настоящее МУЖЕСТВО, Дар Одина. Не то, что у неё - всего лишь девчонки, едва ли даже пригодной к тому, чтобы стать не воином, а хотя бы целительницей, чтобы перевязывать раны таким храбрым и воинственным мужам...

 

Боль конунга Гуннара Грозы Кораблей

     И вот так вот именно, с такими же муками, и высказанными, и невысказанными, да так же долго - надо было Гуннхильд вытягивать, словно стрелу клещами, из своего отца родного правду о его прошлых деяниях... Но - надо вытягивать, ибо какая-то незалеченная душевная рана явно мучила отца, терзала его и отравляла, словно ядовитый или чем-то гадким заражённый наконечник стрелы. Надо - вытащить это отравленное инородное тело, вскрыть и очистить рану. Пусть и со страшной болью - но потом она срастётся, и человек будет исцелён. На душах людей, считала Гуннхильд, бывают такие же раны да рубцы, как и на телах - и они много хуже телесных ран на самом деле. Их едва ли видно - только ВИДЯЩИЙ внутренним взором и может то рассмотреть, так Хельга Синеокая, бабушка, когда-то говорила. Она была - ВИДЯЩЕЙ ВНУТРЕННИМ ВЗОРОМ, она могла хорошо, куда лучше Гуннхильд, читать в самых глубинах сердец людей и никогда не ошибалась. Ибо была - куда опытнее подрастающей девчонки, была старою, знающей да ведающей многое... Душу Хельга могла вылечить не хуже, чем какую-нибудь опасную рану на теле. Но с душою, одержимою тёмными марами да духами, проклятою Одином, Отцом Безумия, и больною по-настоящему - работать намного труднее, чем, например, с едва ли излечимой глубокой проникающей раной от копья в грудь или живот, говаривала Хельга Синеокая. Здесь, в работе с душою одержимой - гораздо более сильный колдун нужен, чем Хельга, простая знахарка, врачея да повитуха. Нужен - истинный ведун. Настоящий Посвящённый - в таинства Одина или Фрейи, прошедший через Врата Смерти, постигший глубины Хель и высоты Химинбьёрг, Небесных Скал. Знающий Тайное, шепчущий самые потаённые имена рун и могучие заклятия - узревший Ясень Иггдрасиль, подобно Одину самому, от корней до самой кроны. Такою ведуньей здесь, на Брейдафьорде, была прорицательница Гроа дочь Асбьёрна - и от неё пытливая и бесстрашная в своей жажде познания Гуннхильд набралась многого и даже выпытала то, что знают одни лишь Посвящённые, не проходя при этом через Врата Смерти и жертвенные муки. И после - угадала, не расспрашивая да не разузнавая, при одном лишь взгляде в его глаза - в родном отце своём человека Посвящённого. Такого же, как эта Гроа дочь Асбьёрна... И при всём при том - ещё и одержимого духом от Одина, настоящего душевнобольного. 

Один

Гуннар сын Гисли вполне мог бы исцелить себя от своей внутренней боли и одержимости - если бы пожелал. Да если б ещё смог хоть кому-нибудь другому, кроме Одина - открыться, рассказать о том, что так угнетает его и тяготит, что инородным телом торчит в его сердце. Гуннхильд очень хотела бы, чтобы отец однажды именно ЕЙ во всём открылся - пусть она и не сможет справиться с его душевной болью и с ужасом его правды так, как Гроа или Хельга Синеокая. Но, если и не справится она - то, быть может, хоть чем-нибудь поможет, развеет хотя бы печаль его постоянную, обнадёжит...

 

     А для начала - НАДО вытянуть клещами инородное тело, источник проклятия, снов от мар и болезни внутренней, душевной. Вытянуть прочь - с болью и кровью, чтобы рана в душе потом затянулась, пускай и медленно, и не сразу. Гуннхильд желала почти что невозможного - ИСЦЕЛИТЬ отца, проникнув в мир его духа, ИСЦЕЛИТЬ просто-таки изнутри. Для того - должна она знать всё, что было, всё, что привело его в Исландию с родины, которую он явно не желал когда-то покидать; знать всё, чем он живёт сейчас...

 

 (продолжение следует)

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: