ГлавнаяСтатьиСупрематический квартирник
Опубликовано 7.06.2014 в 07:15, статья, раздел , рубрика
автор: ОК-журнал
Показов: 858

Супрематический квартирник

Премьера спектакля «Вдребезги» в Новгородском театре для детей и молодежи «Малый» закрыла сезон. Режиссер Надежда Алексеева собрала в композиции поэтов Серебряного века и представила некую вариацию поэтического выступления начала прошлого века. Мы предлагаем читателям сразу два текста о спектакле.

Анна Бардина
Последняя рифма мая

«Вдребезги» Надежды Алексеевой — сложный, многослойный образ, организм, который призван воздействовать на зрителя доступными театру способами. В спектакле соединены разные эстетические категории поэзии, от нарочито пошлого Игоря Северянина, по-детски восторженного и налитого счастьем Николая Гумилёва, до открытой всем ветрам экспрессии Владимира Маяковского.

Беспредметность — одна из самых очевидных характеристик спектакля. Её нужно понимать не как смысловую и идейную пустоту, но как стихию.

Над сценой подвешено три узких длинных бруска разных цветов. Что интересно, находятся они в разных плоскостях, будто бы стремящихся к объединению. Эта явная супрематическая композиция рождается в номинальном пересечении: тени деревянных линий сходятся в одной точке, так и Надежда Алексеева собирает в одном спектакле поэзию разных эстетических измерений.

За супрематической конструкцией, за узнаваемым стилем костюмов актёров (чёрно-белая стилизация мод начала прошлого века), за формальными признаками «fin de siècle» — традиционная для «Малого» полнота и выразительность образов.

Под подвешенными линиями — на сцене — действующие лица. Чтецы — Любовь Злобина, Андрей Данилов, Кристина Машевская и Алексей Коршунов — постоянно по ней перемещаются, но не вступают друг с другом в прямой контакт, не замечая друг друга. В качестве «точки пересечения» в центре действия — Марина Вихрова с виолончелью. Её образ — дух эпохи, воплощённое время. Автор музыкальной партии Татьяна Боброва написала тонкую, чуткую, открытую музыку, в которой есть хаос, страсть, счастье, отчаянье. Неподвижная на протяжении всего спектакля Марина Вихрова и её смычок, по сути, находятся в гуще событий: именно они формируют многомерный мир ритмов, рифм, чередований, в русле которых действуют герои. Она и время, которое разражается резкими паровозными гудками, символами неустанного движения, оставляя позади себя пройденные, освоенные поэтические рубежи.

Стихотворения сменяют друг друга по кривой наскоками, перепадами, сохраняя ощущение движения вперед. В спектакле, помимо знаковых имён и строк, находят себя целые психотипы: например — экзальтированная героиня Кристины Машевской чеканит дробные ритмы Надежды Тэффи:

Я войду в твой сон полночный,
И жива, и темна,
Эту силу в час полночный
Моя смерть мне дала!

Андрей Данилов с небольшим перерывом читает два принципиально различных по духу стихотворения: пресное и куртуазное «Ананасы в шампанском» Игоря Северянина и лёгкие, чистые, ученические строчки Осипа Мандельштама:

Но, ложечкой звякнув, умильно глядеть —
И в тёмной беседке, средь пыльных акаций
Принять благосклонно от булочных граций
В затейливой чашечке хрупкую снедь...

Спектакль полон пластических решений, которые обогащают продуманный, проинтерпретированный поэтический язык: то же, что «Дыр бул щыл» Крученых, только воплощённое не письменно, но на языке тела. Угловатые позы, быстрая и непредсказуемая смена положений рук и ног во время перемещений по сцене, многажды повторяющиеся действия: прыжки, перестук звонких и острых, как осколки, каблуков. Здесь нельзя не упомянуть о стихотворении Владимира Маяковского «Из улицы в улицу», которое «прожил» Алексей Коршунов: пластическая палитра этой миниатюры, пожалуй, одна из самых запоминающихся. Как слово у Маяковского в рамках смежных контекстов имеет несколько значений, так и движение каждую секунду готово сменить образ:

Ванны.
Души.
Лифт.
Лиф души расстегнули,
Тело жгут руки.
Кричи, не кричи:
«Я не хотела!» —
резок
жгут
муки.

Всего за час с лишним со сцены прозвучало около двадцати стихотворений: Александра Блока, Алексея Кручёных, Николая Гумилёва, Даниила Хармса и др. У каждой миниатюры, у каждого осколка свой, ни на что не похожий голос. Здесь выразительный примитивизм знаменитого ОБЭРИУта, звукопись эпатажного будетлянина, живописное страдание «вдохновенной Марины». Образам Марины Цветаевой в спектакле отдано одно из центральных мест. Любовь Злобина читала — воплощала — значительные, длинные отрывки из «Поэмы конца», и последний эпизод постановки, последнее мгновение этой весны тоже прошёл под её знаком:

И все — записки, и все — обеты,
Которых хранить — невмочь…
Последняя рифма моя и ты,
Последняя моя ночь!

«Вдребезги» не исчерпывается интерпретациями поэтических вечеров кафе «Бродячая собака», это не просто чтение стихов со сцены, но тщательно продуманная цепь эмоциональных выплесков, миниатюр, выстроенных согласно режиссёрскому замыслу — соединить несоединимое. Отдельные эпизоды — осколки — сами по себе, то есть вырванные из контекста спектакля, не имеют ценности. Здесь хорошо видна сама суть Серебряного века: без разнообразия характеров и смыслов, без противоречий, без смешения — очарование времени теряется. Нарочитая напряжённость уступает сентиментальности, иронии, безразличию.

Сергей Козлов
Супрематический квартирник

Россия, куда ж несешься ты? Только не тройкой, выгибающейся палехским лаком, а уже паровозом, с по-детски пакостным и лукавым свистком. По лэндам чужеземья разбросала ты певцов декаданса. Прямые рельсы живописных линий, изгибы стихотворных строк надрывают нарывы мыслемира, нервно терзающего струны чувств.

Спектакль Надежды Алексеевой «Вдребезги» еще раз позволяет убедиться в том, что Россия Александра Пушкина и Льва Толстого уже практически стала архаическим прошлым. Томная мука Серебряного века гораздо больше говорит о России сегодняшней, о ее языке и страстях. Через рефлексию модерна идут музыканты и поэты, литература и театр. И резонируют с публикой на остраненных частотах в звездчатой темноте «мировой души». Без сомнения, зрители приходят на спектакль за именами Цветаевой, Блока, Мандельштама, Гумилева, ставшими культовыми во всех смыслах. И команда «Вдребезги» этот культ служит с той долей виртуозной иронии, которая заземляет потенциальную поверхностность публики.

Формально Надежда Алексеева визуализирует метафору эмиграции, заявленную подзаголовке – «поэзия в изгнании». Персонажи спектакля собираются в герметичном пространстве вагонов (виолончельный скрип дверей, свистки паровозной трубы, отбиваемый стопами стук колес). И хотя режиссер в подборе произведений для сценария не затрагивает гражданскую тему, невозможно в шуме улиц и звяканьи трамвайного колокольчика не идентифицировать место действия. И если герои покидают метафизическую Россию, то на какой станции выходят в финале?

Впрочем, гораздо интереснее такого «эмигрантского» лукавства другая тема – поэтического кабаре. Слом эпох вдохновил творцов на возврат синкретичности и культовости искусства. Предел исканий более чем очевиден. Но органическое родство художественного стиля Алексеевой с тем коротким мистериально-исповедальным веком обнаруживалось и в других работах, даже не связанных именно с творчеством русских модернистов (пушкинские «Метель» и «Евгений Онегин», чеховские «Человеки»). Поэтому «Вдребезги» смотрится и как логичная новая станция на режиссерском пути. Одновременно простой жанрообразующий прием из прошлого и чувство ритма и темпа современности привело к появлению спектакля в атмосфере некоего «ретрофутуризма».

Итак, литературно-артистическое кабаре, каким его представила в театре Надежда Алексеева, конечно, далеко от массово-известной «Бродячей собаки». Ирония в том, что игровое пространство «организуют» конструктивистские цветные линии, образующие «потолок». У художника Игоря Семенова чистая красная и желтая геометрия «под Малевича» сочетается с костюмами «под Родченко». Четыре персонажа, четыре черно-белые вариации Пьеро, а точнее, образа трагического поэта с беленым лицом, вошедшего в театральную историю вместе со спектаклями Мейерхольда и Таирова. И пятый, в лохматом белом парике и черных шароварах вносит легкую цирковую интонацию. Всё это маскарад, который устроила русская интеллигенция чуть более века назад. Но у художника это не стилизация, а некий провокационный парафраз, заставляющий сегодняшнего зрителя также недоуменно притираться к эпатажу искусства модерна.

То, что выходит за рамки реальности, оборачивается фантастикой, видением, невероятно красочными и сложными образами – вот основное звучание, которое выдергивают, выпевают, вытанцовывают режиссер и актеры. Это может быть вдохновленное Алексеем Крученых звукоизвлечение в исполнении Марины Вихровой. Неистовость стиха у нее срывается с мелодичности, будто наивный и восторженный голос ребенка. Как в антитезу ему отточенная и умудренная красота Цветаевой, Гумилева, Тэффи и Мандшельтама в исполнении Любови Злобиной и Андрея Данилова. Их томно-экзотический дуэт спорит с молодежным, бодрым двуголосием Кристины Машевской и Алексея Коршунова, раскладывающих Маяковского на ломкую дробь бега, чечеточного стука, рэпового ритма современной улицы. А виолончель в руках персонажа Марины Вихровой и камертон, и аккомпаниатор, и соперник. Она в юмористической узде оценок и созвучий держит поэтические гейзеры остальных персонажей.

Странные интонации голосов, болезненную метафизику стиха, скрипящие звуки виолончели пытается смягчить легкая сентиментальная фортепианная тема. Лишь виолончелистка ее слышит и пытается то ли повторить, то ли оспорить. Но как прошлое и настоящее, они могут сосуществовать лишь параллельно. Плоские супрематические линии, разрезающие воздух, в волшебном свете Ларисы Дедух отбрасывают тени на плоскость бетонного задника, делая и без того нездешний мир спектакля призрачным и ирреальным.

В спектакле отчетливо проходит линия между первопричиной стиха и его сегодняшним отображением на сцене. Рядом с поиском современного смысла рождается откровенная проба, поверка стихотворного скелета драматическим этюдом, техникой жеста и музыкальной мелодией. И от того действие всё меньше напоминает кабаре и больше – квартирник. Когда большинство публики готово закрыть глаза на форму, но внимать любимым строкам. Когда творческой команде очень важно исповедаться, сказать о том, что интересно именно им в этот момент. Когда классическое вновь обретает терпкий вкус запретного, эпатажного. И когда парафраз эпохи – ей благодарный воздушный поцелуй. А душу рвут в клочки ритмы и смыслы нового века, которым тесно в старинной, уже красивой, уже романтичной поэтической форме. Стих требует крепости в ногах, чтобы вырваться за пределы непризнания.

И неизменно мысли возвращаются к мысли о России, которую теряли поэты той эпохи. И которую мы потеряли уже вдвойне, вместе с ними. Спектакль «Вдребезги» еще пытается продлить мгновение…

Фото: Анна Бочарова, Анастасия Алексеева

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: