ГлавнаяСтатьиВ портретной галерее английских королей
Опубликовано 1.06.2014 в 11:18, статья, раздел , рубрика
автор: ОК-журнал (Сергей Козлов)
Показов: 645

В портретной галерее английских королей

Весна 2014 года проходит под знаком 450-летнего юбилея Уильяма Шекспира. Пожалуй, не найдется ни одного мало-мальски образованного человека, который бы не имел представления о значении этого имени для мировой культуры. Но не всё наследие Великого Барда хорошо знакомо интеллигентной публике. Есть пьесы, которые крайне редко появляются на сценических подмостках или экранизируются. К таким принадлежит и «Ричард II». Благодарим Бюро приключений «53 тура» за возможность увидеть настоящую британскую версию этой драмы (прокат в России в формате Theatre HD осуществляет Арт-объединение CoolConnections).

Первые минуты спектакля трудно заставить себя поверить в происходящее. Наверно, это очень сложно вот так взять и сделать постановку, которая совершенно параллельна современному театральному процессу. Красиво, вдохновенно прочитать пьесу. Совершить изящный поклон в сторону национального культурного наследия. В случае с Шекспиром у британцев это не вызывает ни тени сомнения.

«Ричарда II» Грегори Доран поставил в 2013 году. На данный момент это уже целая серия спектаклей по шекспировским историческим хроникам о первых Ланкастерах в Королевской Шекспировской Компании (RSC), которую возглавляет Доран. Нам здесь, в России, сложно оценить востребованность этих пьес, у которых нет той философской, моральной или политической остроты, как, у, скажем, «Ричарда III». Но, видимо, есть нечто национальное, собирающее британцев на представление о блеске и нищете английских королей.

«Ричард II» вообще очень патриотичная пьеса. Витиеватым гимном из уст всех персонажей в ней звучит любовь к Англии – и у изгнанников, и садовников, и у капризного короля. Родовая эгоистичность крепким образом припаяна к гордости и боли за землю, которую веками опустошают внешние и внутренние враги. В русском варианте это сравнимо с классицистко-романтической драматургией первой четвери XIX века о Рюрике, Вадиме Новгородском, Димитрии Донском и других. Только у британского драматурга это сделано с несоизмеримо высшими художественными достоинствами. Впрочем, и становление национальной российской исторической трагедии происходило под значительным влиянием переводов «из Шакеспиара», и чаще – с французского.

Именно шекспировскую поэзию Доран делает центром композиции. Она практически осязаема – настолько отточено и осмысленно актеры выпевают ритмы, смыкают каждую рифму. А когда вдруг наступает пауза, в ушах гудит бездна, разверзшаяся между словом и чувством. И ни разу сложная вязь созвучий и метафор не заставляет почувствовать искусственность, умозрительную литературность. Естественным образом к экспрессии фраз подобрана конгениальная экспрессия интонирования, мимики, поз. Художественный мир спектакля бесспорен и по отношению к пьесе, и по отношению к зрителю. Режиссер и фантастически оснащенные актеры находят идеальный баланс между жизнеподобием и игровой стихией шекспировской хроники.

Художник-постановщик Стивен Бримсон Льюис с картинной подробностью воплощает средневековые костюмы. И одновременно предлагает современную машинерию, которая, тем не менее, только техническим усовершенствованием отличается от старинных приспособлений. Вместо рисованных задников – экран, создающий иллюзию анфилады замка, закатов и туманов Альбиона. Если люк – то практически во весь планшет сцены, завораживающе открывающий темницу, в которой произносит свои последние монологи низверженный король. А помост с троном опускается торжественно сверху (подобные техники были известны еще античным грекам). Если прибавить к этому музыку Пола Инглишбая, стилизованную под средневековые парадные фанфары и грегорианские хоралы (исполняемые в живую музыкантами, которые располагаются на специальных хорах), то возникает еще ощущение качественного исторического кинофильма. И весь реквизит, который изредка возникает в руках персонажей, манипуляции с ним, создают ненавязчивую аллюзию правдоподобия. Ни одна деталь не выполняет чисто декоративную функцию. Что нисколько не противоречит выдающейся работе над стихом, поскольку и в театре Шекспира стилизовали, как умели, чтобы придать представлению иллюзию достоверности. Просто сейчас возможностей больше. А потому мир Англии второй половины XIV века предстает вполне парадным, но с чётким фокусом на человека, вырывающего место под солнцем у себе подобных.

Воспевая поэзию, отдавая ей лидирующую роль, Доран, однако же, не буквально следует за текстом, как то может показаться. Первая же сцена спектакля – ссора Болингброка и Маубрея происходит на фоне похорон Глостера. То есть, первым персонажем спектакля становится не король Ричард, а распростертая на гробе герцогиня Глостерская. Символизм этой сцены трудно переоценить – жена, оплакивающая мужа, это страна, погрязшая в междоусобицах. Здесь же и рифма с финальной сценой, когда примерно на этом же месте будет стоять открытый гроб с телом Ричарда. В этом нет ничего театрально-фантастического, заостренного. Гораздо более мощный фатализм проявляется в поступках и мотивах героев.

Сюжет режиссер раскручивает, следуя шекспировскому повествованию. Если историческая вина Болингброка или Маубрея не доказана, то и Найджел Линдсей с Энтони Бирном исполняют дуэт почти похожих мужчин-рыцарей. Без налета идеализации, с вполне человеческими порывами и презрительно-ненавидящими интонациями и жестами, приземлено. Но всё же – правильно. И зритель не может догадаться, кто же действительный виновник заговора. Ожесточенно перчатки-вызовы хлещут пол. Но потом, когда победивший Болингброк устраивает суд над приспешниками короля, перчатки обвинителей уже с комической частотой хлюпают, доводя зрителей до удовлетворенного смеха. Благородство невиновных наглядно противопоставлено лжи предателей. И так далее, причинно-следственные связи внутри сцен становятся очевидными только тогда, когда позволяет это сделать текст драмы. Режиссер старается взять лишь то, что позволил Шекспир, не надстраивая, даже ради большей внятности и выразительности.

А позволил он, оказывается, довольно много. Сложно себе вообразить, что по-стариковски элегантные, мудрые, в пронзительном объеме выражающие скорбь супруги Йорки в исполнении Оливера Форд Дэвиса и Джейн Лапотэйр, олицетворяющие самую суть седой британской истории, могут быть замешаны в комедийной сцене. В последующие века эпизод, когда мать и отец просят за предателя-сына, могла бы составить украшение любой классицистской трагедии. Отец вынужден отдать сына под суд ради чести, а мать защищает его во имя любви и прощения. Грегори Доран решает сцену в сентиментально-юмористических тонах. А от того она получается необыкновенно человечной, пронзительной.

Но и отступление от буквы текста режиссер берет под свою ответственность. Причем, для достижения несколько другого эффекта. Усложняя образ Омерля, верного друга Ричарда, Доран доводит его роль в истории до фаталистического трагизма. Фактура Оливера Рикса позволяет сделать Омерля смазливым и харизматичным юношей, с еще ребячливыми жестами досады и слезливыми гримасами. В этом сквозит что-то архетипическое для негодяя. Ричард влюблен в него и в минуту отчаяния даже находит утешение в поцелуе. Но именно Омерль убивает Ричарда (а не Пирс Экстон, как у Шекспира), тем самым стараясь проявить лояльность к новому монарху. Это и штрих к портретной галерее Ричарда, гибнущего от рук людей, которым самонадеянно доверял и запретно любил.

К Дэвиду Тэннанту в роли Ричарда II, конечно, приковано наибольшее внимание. И дело не столько в звездности его имени или большому количеству сценического времени. Противоречивость этого героя, открывающая новые стороны при каждом появлении, заставляет мозг и душу напряженно трудится. Шекспир пользуется Ричардом, чтобы провести все свои социально-политические идеи и патриотический пафос, а актер, следуя общей логике спектакля, играет в мельчайших подробностях каждый раз то, что от него требуется в данный момент.

Общего у этих Ричардов только внешний вид. Невероятно длинные распущенные волосы, тончайшая фигура в одеяниях, подчеркивающих эту стройность. Некоторые критики назвали это женоподобностью, но скуластое лицо с синевой и слегка безумный жесткий взгляд все же утверждают в Ричарде мужчину. Его манерность порождена высокомерным чувством юмора, гордыней и осознанием божественности своей власти. До тех пор, пока Ричард чувствует себя в безопасности, он шутит и ведет себя развязно, в чем даже отчасти привлекателен. И столь же искренне его грозное величественное появление перед восставшим Болингброком. А в другом эпизоде король окутывает себе туманом тончайших смыслов. Патетический монолог с проклятьем-заговором на врагов Англии Тэннант играет, слегка юродствуя, в жарком порыве поглаживая, собирая под себя родную землю. В нем одновременно слышится и безумная любовь к родине и безумная жажда ею обладать.

Вершиной же из всех портретов, сделанных Тэннантом в спектакле, можно считать первую сцену четвертого акта, сцену отречения. У нас возможность посмотреть ее на видео.

Здесь смыкаются все Ричарды – шутливые, напуганные, властолюбивые, горделивые. Эта сцена – чистилище, через которое проходит герой, чтобы предстать в своем последнем, чистом обличье – трагическом. Музыкальность стиха красивейшим образом разложена на сценический рисунок, а смена состояний и эмоций передана с максимальной художественной достоверностью. Космизм шекспировской философии здесь уже отходит и от политических первопричин, исторических мотивировок. Человек обнажен во всей своей противоречивой сущности, осознавший условность общественных законов. Правда заключена только в его желании быть любимым, прощенным, сохранить достоинство, но и обладать христианским смирением.

В итоге, весь «Ричард II» напоминает роскошную портретную галерею, которая в виде слайд-шоу проносится пред глазами зрителя с генеральной темой любви к родной стране и проклятием всем, кто нарушает ее мир и единение. Пока только на киноэкране. Но хочется иметь спектакль и в домашней коллекции, чтобы можно было нажимать на паузу и детально рассматривать каждого, в том числе и тех, кому сегодня не нашлось места в этом тексте. Хотя, они того заслуживают.

Фото: Kwame Lestrade (www.rsc.org.uk)

ЧИТАЙТЕ В ЦИКЛЕ:

Как важно быть цельным

«Кориолан» в театре «Донмар» блестящим образом не только отдал дань театральным традициям в современности, найдя органичное звучание для старинной пьесы. Команде удалось показать прекрасную невозможность трагедии в суете будней мегаполиса.

Мы, Франкенштейны

Дэнни Бойл создал абсолютную театральную игру, скроил правила из самых эффектных и красивых элементов. При всем популистском пафосе спектакля, он смотрится как дорогостоящий стеб над масскультом, над зрительскими ожиданиями и дурновкусной доверчивостью. Круглая сцена отзеркаливает зрительский амфитеатр.

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: