ГлавнаяСтатьиБорис Ковалёв: "Общение с живыми людьми позволяет немного по-другому посмотреть на историю"
Опубликовано 17.05.2014 в 10:24, статья, раздел , рубрика
автор: ОК-журнал (Анна Бардина)
Показов: 803

Борис Ковалёв: "Общение с живыми людьми позволяет немного по-другому посмотреть на историю"

На днях вышла новая книга Бориса Ковалёва, профессора кафедры истории государства и права Новгородского университета имени Ярослава Мудрого, ведущего сотрудника Санкт-Петербургского института истории РАН, известного исследователя коллаборационизма. На этот раз в центре внимания историка — испанская Голубая дивизия, факты её пребывания на Новгородской земле. Анна Бардина поинтересовалась у автора книги «Добровольцы на чужой войне. Очерки истории Голубой дивизии» особенностями этой работы.

Только что вышла ваша новая книга «Добровольцы на чужой войне…». Как долго вы её готовили, собирали материал?

- Когда в январе стал писать введение для книги, как обычно я это делаю по итогам работы, то задался тем же вопросом: а сколько лет писал эту книгу? Если принимать во внимание плотный график и если говорить о том времени, когда эта книга значилась у меня в качестве проекта номер один, то получается — два года. Но если вспомнить о первых сюжетах, которые на протяжении определённого времени искал, отбирал, оформлял, то — более десяти лет. Примерно столько шёл процесс сбора общего материала, который затем лёг в основу нескольких публикаций: это 2007 и 2008 годы в журнале «Чело» по испанским военнопленным; об испанской Голубой дивизии на Новгородской земле также вышла небольшая статья.

Как нужно понимать вашу работу: скорее, как пособие по истории Голубой дивизии на Новгородчине или как собрание исторических сюжетов по теме?

- У книги есть подзаголовок: «Очерки по истории Голубой дивизии». Когда я задумывал писать книгу, она должна была называться, вне зависимости от того, какое было бы придумано красивое название, — «История испанской Голубой дивизии». Когда же непосредственно стал собирать материалы, по крупицам, по небольшим фрагментам, черпал информацию из документов, различных книг, — материала оказалось очень много, и тогда понял, что исчерпывающую все стороны деятельности Голубой дивизии работу я пока ещё не потяну. Информации, с одной стороны, по каким-то определённым сюжетам — слишком мало, а где-то, наоборот, слишком много.

Чем хорош жанр очерка? Он не предполагает последовательного изложения материала. Он допускает некие лакуны, некие дырки; к тому же он позволяет обратить пристальное внимание на маловажный, на первый взгляд, эпизод, на какую-то «второстепенную» судьбу, что, безусловно, в рамках некого повествовательного изложения материала, в рамках классической монографии — недопустимо.

Почему я считаю этот жанр для себя спасительным? Во-первых, сначала думал, что эта книга будет содержать в себе примерно двести-триста страниц, но в итоге её объём — более пятисот. Причём, она получилась без середины. Что это значит? В своё время я весьма плотно занимался испанскими военнопленными в Боровичском лагере, следовательно, это история послевоенного периода. Если говорить о собранном материале, то большинство документов и свидетельств связано с Новгородом, то есть со временем нахождения испанской Голубой дивизии с октября 1941 по август 1942 года. А вот эта лакуна, с августа 1942 года и далее под Ленинградом — Пушкин, Павловск, то об этом у меня пока не очень много материала. Во-вторых, если бы я стал писать обо всех этих сюжетах, мне бы потребовался как минимум ещё один год, а книга всё же была и психологически, и, самое главное, официально запланирована именно на то время, когда она вышла.

Вспоминая вашу книгу трёхлетней давности, посвящённую жизни на оккупированных советских территориях, «Повседневная жизнь населения России в период нацистской оккупации», можно выделить научность языка в качестве характерной черты. Это зависит от огромного массива документов, которые вам как исследователю пришлось изучить? На свидетельства какого рода вы опираетесь в своей новой работе?

- Скажу так: к сожалению, в данном конкретном случае я исследователь советской школы. А для исследователя советской школы характерна недооценка так называемой «живой истории». Да, безусловно, во времена советской власти в любом архиве обязательно готовился фонд воспоминаний участников Октябрьской революции, передовиков производства, но в этот список никак не укладывались те самые простые люди, непосредственные очевидцы. Я со времён своего детства был «прибит» фразой «врёт как очевидец». Можно согласиться, что это выражение имеет право на существование, если ты основываешься на свидетельствах одного человека. А если их десять? А если их двадцать? А если их ещё больше?

В процессе написания этой книги, когда понял, что нужно избавляться от этого снобизма, от своеобразного «пренебрежения» живыми свидетелями, я осознал, что пытаюсь запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда. Это когда мои самые активные и позитивные свидетели — с относительно хорошей памятью, с интересными сюжетами, которые они могут рассказать — это дети которым в 1941 году было 6-9 лет, то есть люди старше семидесяти. Было очень тяжело и неприятно выслушивать такие комментарии: «А вот моя-то мамочка, вот она-то знала гораздо больше». Но из жизни они ушли десять, двадцать лет назад. И ты понимаешь даже по своему возрасту, что как сформировавшийся уже тогда историк мог бы все успеть в девяностых, начале двухтысячных, но этого не сделал, не записал, не зафиксировал.

Хочется вернуться к первой части вопроса. Та проблема, о которой вы сказали, она для меня, наверное, главная: стиль работы. Мои попытки последних лет — по капле выдавливать из себя профессора — они, к сожалению, пока тщетны. Мне кажется, что где-то я уже смог подняться от уровня профессора до уровня журналиста, автора научно-популярных текстов. Здесь играет роль своеобразная привычка лишний раз подстраховаться, рука сама тянется поставить сноску. Отлично понимаю, что тема весьма сложная, мне несколько раз приходилось отвечать на реплики критиков, ссылаясь на документы. Для среднестатистического читателя — обилие фактов — это скучно. Нормальный читатель, зритель, как говорил один мой знакомый режиссёр, просто хочет, чтобы «было интересно». Просто интересно! А вот это самое «интересно» допускает определённый схематизм в изложении, определённый домысел, допускает свободу мысли. Местами у меня это получается, а местами — нет.

Впервые в этой книге стал широко использовать жанр интервью как один из основных источников информации. Общение с живыми людьми позволяет немного по-другому посмотреть на историю. Конечно, для меня произошло маленькое чудо: это чудо соприкосновения человека и документа, когда о каком-то событии я читал в документе и вдруг я вижу, как о тех же событиях через более чем семьдесят лет говорят живые люди. Но для моих собеседников те, о ком я узнавал в архивах, это не просто документальные факты, — это соседи, родственники, друзья, знакомые. Наверное, именно это меня поразило больше всего.

В ближайшее время ОК-журнал прочитает новое творение Бориса Ковалёва и расскажет о своих впечатлениях.

Фото: Татьяна Дамрина

Другие статьи автора

Показать ещё
Подписывайтесь на наши социальные сети: